— Закажи мне цветы. Красные розы. Дюжину. И коробку трюфелей.
— Ирине Сергеевне?
— Да. Скажите: «За всё».
Вешаю трубку и думаю, что эти слова могли значить всё, что угодно.
За всё. За годы. За ложь. За сына, которого я получу через четыре месяца. За трех дочерей, которых я, возможно, теряю.
За всё.
Где-то внизу, в городе, зажглись первые уличные фонари.
Глава 7. Елена Викторовна (секретарша Святослава)
Елена Викторовна работала у Святослава Багрянцева семь лет. За это время она научилась одному: не задавать лишних вопросов.
Она видела всё. Видела, как он приходит после обеда с красными глазами — не от бессонницы, а от слез. Видела, как он смотрит на фотографию жены и дочерей, а потом — на телефон, где пишет какой-то «Насте». Видела, как заказывает цветы Ирине, а через час — другой букет, на другой адрес.
Елена Викторовна была профессионалом. Она делала свою работу и молчала.
Но сегодня, когда Святослав Олегович сказал: «Закажи мне цветы. Красные розы. Дюжину. И коробку трюфелей. Скажите: «За всё»», — она почувствовала неладное.
«За всё» звучало как прощание.
Она набрала номер флориста, заказала розы. Потом открыла ящик стола, достала маленькую иконку — Николая Чудотворца, которую носила с собой уже двадцать лет — и прошептала:
— Святой Николай, помоги им. И ему, и ей, и девочкам. Грехи наши тяжкие, но милость твоя безгранична.
Она перекрестилась, убрала иконку обратно.
Через час цветы уехали с курьером. Елена Викторовна посмотрела вслед и подумала: «Ирина Сергеевна — хорошая женщина. Она не заслужила этого».
Она не знала, что Ирина уже всё знает.
И что розы привезут в пустой дом.
Глава 8. Курьер Сергей
Сергей — курьер с десятым классом образования и мечтой о собственной «Газели» — вез цветы и конфеты по адресу в Серебряном Бору. Заказ был дорогой: дюжина красных роз, коробка трюфелей, открытка с надписью «За всё».
Сергей не знал, что значит «За всё». Может, за любовь. Может, за измену. Может, за то, что забыл купить хлеб.
Ему было все равно. Он просто вез заказ.
Он подъехал к воротам белого дома. Нажал кнопку домофона. Тишина.
Нажал еще раз. Тишина.
— Странно, — сказал он вслух. — Заказчик сказал, что хозяйка дома.
Он достал телефон, набрал номер Елены Викторовны.
— Слушайте, никого нет. Может, оставить у соседей?
— Подождите, — сказала Елена Викторовна. — Я перезвоню.
Через минуту она перезвонила:
— Заказ отменить не можем. Оставьте у ворот. Прикрепите открытку к коробке.
— А если украдут?
— Кому нужны ваши трюфели? — усмехнулась Елена Викторовна. — Оставляйте.
Сергей оставил розы и конфеты у ворот, сфотографировал на телефон, отправил отчет. Сел в машину, завел мотор.
И тут из-за угла выехал черный «Мерседес GLE». Женщина за рулем — бледная, с красными глазами. Она посмотрела на розы, на открытку, на ворота дома.
Сергей видел, как её лицо исказилось. Не от злости. От боли.
Она нажала на газ и уехала, даже не выйдя из машины.
Сергей постоял, посмотрел вслед. Потом покачал головой:
— И у богатых свои проблемы.
Он сел в свой старенький «Hyundai», поехал к следующему заказу. Но всю дорогу думал о женщине с красными глазами.
Он не знал её имени. Не знал её истории.
Но он знал одно: такие глаза бывают у людей, которых предали.
Сергей сам был предан однажды. Девушка, с которой он встречался три года, ушла к другу. Ушла тихо, без объяснений, оставив записку: «Прости, Сережа. Ты хороший, но не мой».
Сергей тогда пил две недели. Потом взял себя в руки, купил «Хендай» и начал работать курьером. Работа спасала.
Он посмотрел в зеркало заднего вида. Белый дом с розами у ворот исчезал в темноте.
— Держись, тетя, — сказал он вслух. — Всё наладится.
Он не знал, правда ли это. Но иногда ложь — единственное, что помогает жить дальше.
Глава 9. Ирина
Я не знаю, сколько просидела на обочине.
Аварийка мигает с тупым упорством — желтые вспышки отражаются от мокрого асфальта, от луж, от моих мокрых щек. Смотрю на них, как загипнотизированная. Желтый. Черный. Желтый. Черный.
Мир теперь только из этих двух цветов.
Телефон лежит на пассажирском сиденье экраном вниз. Я не могу на него смотреть. Но не могу и выключить. Что, если она напишет еще? Что, если он напишет?
Он.
Сжимаю руль так, что костяшки белеют. Платиновое кольцо впивается в соседний палец — больно. Хорошо. Больно — значит, я еще жива.
Мыслей нет. Только картинки. Как в плохом кино с плохим монтажом.
Вот мы с ним на свадьбе. Я в белом платье с корсетом, он в форме — тогда он еще работал в прокуратуре. Он смотрит на меня и говорит: «Ты моя судьба». Я верю. Я всегда верила.
Вот первая беременность. Я боюсь, что будет выкидыш. Он гладит мой живот и говорит: «Ничего не бойся. Я рядом». Вера рождается с криком, красная, сморщенная. Он берет её на руки и… я вижу это сейчас, так отчетливо — легкое разочарование в глазах. Доля секунды. Он быстро улыбается, целует меня в лоб, говорит: «Здорово, Ир. Молодец».
Но я видела.
Вот вторая. Надя. Он уже не берет её на руки сразу. Он стоит в дверях, скрестив руки на груди. Потом подходит. Берет. Улыбается. «Красивая». Одно слово. Не «молодец».
Вот третья. Люба. Он не приезжает в роддом. Говорит, что важная встреча. Я рожаю одна. Плачу в подушку, чтобы медсестры не слышали. Потом он приходит. С цветами. С улыбкой. «Три дочери, Ир. Богатый отец. Приданое разорит меня». Шутка. Должна быть смешной.
Мне не смешно.
Вот ЭКО. Иглы. Гормоны. Отеки. Депрессия. Четыре раза. Он сидит в коридоре клиники, листает телефон. Не заходит ко мне. Говорит: «Я верю в тебя». Не в «нас». В «тебя».
Вот сегодня. 18:47.
Поворачиваю голову и смотрю на телефон. Беру его. Переворачиваю.
Сообщений больше нет. Только та фотография. Только те слова.
Увеличиваю её. Смотрю на его лицо. Он счастлив. Я знаю это выражение. Уголки губ чуть приподняты, глаза сужены, морщинки у висков — он смеется настоящим смехом, не дежурным. С ней он смеется настоящим.
Когда он в последний раз так смеялся со мной?
Не помню.
Может, на дне рождения Веры, когда она дунула на свечи и у нее слюни полетели. Мы смеялись все. Я, он, девочки. Даже кот Барсик, казалось, улыбался.
Это было три года назад.
Смотрю на её живот. Аккуратный, круглый, гордый. Сколько месяцев? Пять? Шесть? Значит, она забеременела, когда мы делали последнее ЭКО. Когда я лежала с температурой после подсадки эмбриона и молилась всем богам, чтобы на этот раз получилось.
А он в это время…
Не надо. Не думать.
Чувствую тошноту. Резкую, подкатывающую к горлу. Открываю дверь, вываливаюсь наружу. Холодный воздух бьет в лицо. Сентябрь. Уже темно. Фонари горят желтым. Мои черные туфли ступают на гравий обочины. Нагибаюсь. Меня рвет. Пустым желудком, желчью, всем, что во мне есть.
Когда спазм проходит, выпрямляюсь. Вытираю рот тыльной стороной ладони. Смотрю на небо.
Звезды. Их много. В городе их обычно не видно, но сегодня почему-то видно. Смотрю на них и думаю: «Где-то там есть жизнь? Где-то там кому-то еще больно? Или только мне?»
Глупо.
Сажусь обратно в машину. Закрываю дверь. В машине тепло, пахнет кофе и ванилью — Люба пролила на сиденье свой йогурт вчера, я не успела убрать. Запах детства. Запах дома.
Моего дома.
Который, оказывается, был не моим.
Беру телефон. Набираю номер Святослава.
Не знаю, зачем. Чтобы спросить? Чтобы кричать? Чтобы услышать его голос — тот самый, которым он смеялся с ней?
Гудки. Один. Два. Три.
— Ир? — его голос. Спокойный. Домашний. — Я как раз собирался выезжать. Что-то случилось?
Молчу. Смотрю на фары проезжающих машин. Они разрезают темноту, как ножи.
