Отец подруги. Спасти Дикого - Бэк Татьяна

— Может, пациенту нужна более опытная сиделка? Эта идиотка его чуть не прикончила! Сергей Иванович, я сама могу присмотреть за ним!

Врач лишь хмыкает и цепко смотрит на меня.

— Я не могу, — вырывается у меня. — У меня же смены, я не могу вот так… график…

— Мария, — хирург смотрит на меня с неожиданной мягкостью. — Ты понимаешь, что это за человек? Он предложил тебе зарплату, которую ты не заработаешь здесь за полгода. И он не принимает отказов.

А Раиса стоит, сжав губы. Её лицо искажается от злости. Она не может ничего сказать — против пациента из четвёртой палаты не рыпнется. Тот, кто заплатил хирургу за отдельную палату и личную сиделку, явно не простой бандит.

Меня бросает в жар, когда вспоминаю чёрные, голодные глаза мужчины. Его хриплый голос. Мощное тело. От одного воспоминания по телу проходит судорога. Странная, липкая, постыдная дрожь.

— Я согласна, — тихо говорю, понимая, что это мой единственный шанс вырваться из ада моего дома и спасти из него младшего брата.

Глава 3

Отдельная палата на втором этаже встречает не привычным больничным запахом хлорки и лекарств — здесь витает аромат дорогого, терпкого одеколона, смешанный с чем-то тёплым, мужским и почти звериным. Запах кожи, железа и той опасной энергии, которую излучают хищники, когда замирают перед броском. Белые стены кажутся слишком светлыми для такого тёмного человека, а койка — нелепо маленькой для его разворота плеч.

У двери руки сжимают сменный халат, пальцы липкие от испарины, сердце колотится глухо и тяжело, отдаваясь в ушах. Страх — да, он есть. Но к нему примешивается другое, незнакомое: любопытство с привкусом опасности, которое заставляет ноги дрожать, но не отступать. Словно внутри просыпается что-то запретное, что тянется к темноте этого загадочного и опасного мужчины, который ждёт меня в палате.

— Заходи, не стесняйся, — раздаётся из-за двери.

Голос низкий, хрипловатый, но уже не тот, полусонный и ослабленный, что звучал в реанимации. Теперь в нём слышится острая сталь.

На секунду ноги прирастают к полу, но я заставляю себя сделать шаг и вхожу внутрь.

На кровати, откинувшись на подушки, сидит мой подопечный, и в этом расслабленном положении таится скрытая сила. Чёрная футболка обтягивает широкие плечи, под белой тканью бинтов угадываются очертания мышц — не перекачанных, как у бодибилдеров, а сухих, жилистых, созданных для быстрых, смертоносных движений.

Лицо будто вырезано из тёмного, обветренного камня: острые скулы, тяжёлая линия челюсти, лёгкая колючая щетина, придающая ему вид дикаря, который только что вышел из леса.

Его чёрные, цепкие глаза, как у снайпера, который уже видит цель в прицел. Никакой посленаркозной мути, только ясная, холодная внимательность.

— Подойди! — коротко приказывает пациент.

Послушно делаю несколько шагов, словно нахожусь под гипнозом. Замираю в полутора метрах, и воздух между нами становится плотным, почти осязаемым. Тишина повисает в комнате — секунда, две, целая вечность. Мужской взгляд ползёт по моему лицу и телу медленно, физически ощутимо. Хищник не торопится. Смакует.

Тело покрывается мурашками от этого внимания, которое оставляет на коже невидимые ожоги. Ладони мокрые, ноги подкашиваются, а где-то в животе разливается странная, тягучая тяжесть, которую не получается объяснить. Этот человек пугает до дрожи в коленях. Но в то же время в нём есть что-то, что заставляет хотеть стоять здесь дольше, чувствовать его взгляд, его близость.

— Ты боишься, — констатирует пациент.

— Немного, — выдавливаю с трудом.

— Это правильно. — усмешка, жёсткая, без тени тепла. — Бояться меня — разумно. Не бояться — глупо. Но ты не глупая, Маша. Я вижу.

Голова наклоняется, и в глубине чёрных глаз мелькает искра интереса. Не похоти — нет. Скорее любопытство учёного, который впервые видит необычный экземпляр и хочет понять, как он устроен.

— Ты согласилась быть моей сиделкой. Зачем, если боишься меня?

Вопрос давит на плечи тяжёлым грузом.

— Мне нужны деньги, — отвечаю, опустив взгляд.

— Деньги, — он повторяет слово медленно, смакуя его, словно пробует на вкус. — Всем нужны деньги. Но обычно люди сначала торгуются. Спрашивают, сколько я заплачу. Кто я. Опасно ли. А ты просто сказала «да».

Мужчина поднимается с кровати. Движение плавное, почти бесшумное — несмотря на ранение, он двигается как кошка, у которой все четыре лапы на пружинах. Шаг ко мне, расстояние сокращается до метра, и запах его становится острее — терпкий, горьковатый, с нотками мужского пота и чего-то металлического, похожего на кровь или на железо.

— Ты слишком странная для обычной медсестры, — голос становится ниже. — Не спишь. Не ешь. Глаза — как у затравленного зверя, который ищет выход, но не знает, где он. Не смотри так удивлённо, я умею видеть людей и знаю, как выглядят те, кто в ловушке.

Рука мужчины поднимается и замирает. Пальцы проходят в миллиметре от щеки, не касаясь, но жар его кожи обжигает издалека. Это хуже прикосновения. Это обещание прикосновения.

— Что ты хочешь на самом деле, Маша?

Голос тягучий, как мёд, замешанный на яде.

— Я уже сказала, — шепчут губы, но слова застревают в горле.

— Соврала. — Улыбка, не тронувшая глаз. — Я чувствую ложь. Нюх на неё, как у старого пса на кровь.

Ещё полшага — и нас разделяют сантиметры. Видна каждая морщинка вокруг глаз, которую оставила жестокая жизнь. Чёрные глаза впиваются, в них нет злобы — есть тьма, которая затягивает, как омут, в который хочется нырнуть, даже зная, что не выплывешь.

— Можешь молчать. — его голос звучит спокойно. — Я подожду. Я умею ждать. Но если решишь сказать правду — смотри мне в глаза. Не люблю, когда смотрят в пол.

Разворачивается, идёт обратно к кровати. Каждое движение выверенное, экономное — ни одного лишнего жеста. Пациент вновь садится, откидывается на подушки, и на губах снова играет жестокая усмешка, от которой по телу бегут мурашки.

— А теперь давай познакомимся. Кстати, меня зовут Роман Диковский, но люди предпочитают называть меня Дикий.

— Дикий? — переспрашиваю ошарашенно. Да я никогда в жизни не смогу к нему так обратиться, хотя мужчине идёт это прозвище.

— Для тебя Роман Сергеевич. А теперь сними эту тряпку! — кивок в сторону халата.

— Что? Зачем?

— Потому что я так сказал! А ещё хочу убедиться, что у тебя нет оружия. Знаешь ли, с некоторых пор меня очень активно пытаются ликвидировать. Хочу убедиться, что ты не волк в овечьей шкуре.

— Может, ещё обыщете? — выдыхаю зло.

Сейчас я готова послать этого наглеца, развернуться и уйти. Только вот этим, скорее всего, подпишу смертный приговор, своему младшему брату, который не выживет в родительском доме.

— Надо же, а у тебя есть характер, девочка! Молодец! А теперь делай то, что говорю! — Дикий давит тяжёлым взглядом, от которого становится тяжело дышать.

Пальцы дрожат, когда тянутся к пуговицам. Взгляд самца обжигает кожу, заставляет гореть под тканью, и когда халат падает на пол, остаюсь в тонкой больничной майке и дешёвых брюках.

Молчание. Мужчина рассматривает меня не отрываясь, не мигая, и в его взгляде нет привычной мужской похоти. Он изучает, запоминает до последней линии: ключицы, которые слишком остро выступают из-под майки, тонкие запястья с синими прожилками вен, тёмные круги под глазами — следы жизни, которая высасывает все силы. Надеюсь, что он не заметил синяки, которые в пьяном угаре оставил отчим.

— Худющая, — констатирует. — Наверное, не ешь нормально.

— Ем... — из духа противоречия бубню себе под нос.

— Садись, — кивок на стул в углу. — Просто посиди. Хочу привыкнуть к тебе.

Стул скрипит под весом, колени дрожат, и воздух в лёгких всё ещё не помещается. Мужчина закрывает глаза, и впервые лицо теряет жёсткие очертания. На мгновение этот терминатор кажется почти обычным человеком. Уставшим. Раненым.