После предательства. Чужая вина - Колоскова Галина

— Ты просишь взять на себя твою вину?

— Я прошу тебя спасти нашу семью!

— Какую семью? — шиплю в ответ. — Ту, где муж, как последний трус, подставляет жену под статью? Думаешь я смогу с тобой жить после этого?

Он молчит секунду. Его лицо постепенно меняется — становится жалким, виноватым как у нашкодившего ребёнка.

— Вера, пожалуйста... Я сделаю всё, что скажешь! Уволю Лидию. Больше никаких косяков. Только не дай мне сесть. Прошу…

Громкий звук сирены разрезает воздух. Подъезжает скорая, за ней — полиция. Я слышу шаги, голоса. Люди в форме окружают нас.

— Чья машина. Кто был за рулём? — голос у капитана безразлично бесстрастный. Он видел немало аварий.

Марк выпрямляется. Страх на пьяном лице, сменяет маска возмущённого человека.

— Её машина. Она, — он показывает на меня. — Моя жена, Вера Соболева. За рулём была она.

Я открываю рот. Хочу закричать: «Неправда! Это он вёл машину!» Но вижу мольбу в его глазах. Он уже сделал выбор. Он всегда выбирает себя. Смыкаю на секунду веки. Всё, что он сказал имеет смысл. Мне дадут условный срок, а у детей останется отец. Отгоняю неприятные возражения разума. Даже представить страшно, что Марка не будет рядом долгое время. Что буду без него делать? Как жить без человека, которого очень люблю? Слова летят быстрее мыслей:

— Да, — говорю, не вполне осознавая, что делаю. — Я была за рулём.

Меня отводят к машине. Сажают на заднее сиденье. Слышу, как Марк говорит полицейскому: «Я пытался её остановить. Но она не слушалась. Гнала, как бешеная».

Закрываю глаза. К горлу поднимается тошнота.

Женщину загружают в реанимобиль. На её лице кислородная маска. Она жива. Пока жива.

Меня увозят. Оборачиваюсь назад. Вокруг машины суетятся эксперты. Через стекло смотрю на Марка. Он стоит под дождём, разговаривает по телефону. И даже не смотрит мне вслед. Словно меня нет.

Я — Вера Соболева, сорок один год, врач-хирург. Час назад я была заведующей нейрохирургическим отделением. Сейчас я преступница.

И самое страшное — я всё ещё люблю подставившего меня человека.

Поворачиваюсь к окну. Дождь смывает с асфальта кровь той женщины. Я не знаю, как её зовут. Но знаю, что буду вспоминать её лицо каждый день ближайшие годы. До сознания доходит, что я совершила страшную глупость. Самое время сказать правду. Шепчу хриплым голосом:

— За рулём была не я. Это ошибка…

— Разберёмся! Следователю всё расскажешь.

Глава 2

Не хочу вспоминать о следствии и допросах. О боли предательства, что испытала за те месяцы. О выплаканных слезах. Нанятый Марком адвокат сделал всё, чтоб мне дали срок. Теперь я знаю, почему в руках Марка тогда была тряпка. Он стёр свои отпечатки на руле, на двери, на панели. С доказательствами сплошные чудеса. Оказывается, машина стояла в слепой зоне. Ни одна камера по дороге его и вовсе не зафиксировала. Странным образом «Мерседес» превратился в автомобиль-невидимку.

Доказать, что Марк был за рулём оказалось невозможно. На очной ставке он улыбался в лицо, давая показания, что пешехода сбила я.

Теперь я знаю, чем пахнет предательство. Кровью от искусанных тобой губ.

Три года… Я отсчитываю их не по календарю, а по стежкам на швейной машинке.

Колония общего режима под Нижним Тагилом. Утром — подъём в шесть, поверка, завтрак из жидкой каши и хлеба с маслом. В восемь — я уже в цеху. Шьём военную форму для солдат срочной службы. Куртки, брюки, утеплённые фуфайки. Моя норма — сорок изделий в смену. За перевыполнение дают свидание или посылку. За брак — карцер. Я не выдала брака ни разу. Руки помнят, как держать скальпель, но теперь они держат иглу. Унижение длиною в тысячу дней.

Сокамерницы сначала косятся: «врачиха, белоручка». Потом привыкают. Я шью быстро, не жалуюсь, не лезу в разборки. Единственное, за что меня уважают — я лечу их бесплатно. У кого фурункул, у кого давление.У восемнадцатилетней Настиприступ острого аппендицита начинается прямо в цеху. До больницы не довезут. Уговариваю начальника медчасти, оперировать здесь. Я могу ассистировать. Настя потомчастенько меня обнимает, говоря: «Вера Петровна, вы бы знали, как я вас люблю».

Так в сорок лет я стала«Петровной». В зоне стирается имя, остаётся прозвище.

Вечерами я учусь. Заочно — курсы медицинской статистики при Уральском федеральном университете. Зачем? Чтобы мозг не закис. Чтобы внутри теплилась мысль: я не навсегда здесь. Я выйду. И буду нужна. За два года я получаю диплом о профессиональной переподготовке. Теперь я не только хирург, но и медицинский статистик.

Смешно, да? Убить можно по-разному. Тюремная камера для меня гроб, но я воскресаю по вечерам над учебниками, а во сне оперирую.

Письма. Каждый месяц я пишу Марку. Длинные, до трёх страниц. Расспрашиваю про детей, про погоду. Пишу про то, что я его не виню. Вру, конечно. Но если я перестану писать, он подумает, что я сдалась. Первые шесть месяцев он отвечает. Коротко: «Всё нормально. Аня сдала экзамены. Лёва пошёл в первый класс. Не пиши им. Я сам всё передам». Потом ответы становятся реже. Через год он отвечает раз в два месяца. Всё чаще в голове возникает фраза: «Ваше письмо получено, но адресат не желает поддерживать переписку».

Восемнадцатый месяц. Моё письмо возвращается с пометкой «Адресат выбыл». Сижу на койке, сжимаю конверт в кулаке, и чувствую, как внутри всё обрывается. Марк продал квартиру. Марк сменил номер телефона. Марк вычеркнул меня из жизни, как опухоль, которую вырезал без анестезии и скальпеля.

Я не плачу. Я больше не умею плакать. Глаза сухие, внутри — боль, которая жжёт, как кислота.

Настя, та, что с аппендицитом, сидит рядом:

— Петровна, не надо. Ты сильная.

— Я устала быть сильной, — шепчу в отчаянии. — Я хочу быть слабой домашней женщиной и жить настоящей жизнью.

Она молчит. На зоне никто не лезет в чужую душу. Это закон.

За хорошее поведение, за переработки, за то, что никто не жаловался, меня выпускают по УДО на четыре месяца раньше. Начальница цеха — полковник внутренней службы Ирина Геннадьевна — пожимает мне руку на прощание. Шутит:

— Соболева, вы — швея высшего класса! Если не найдёте работу по специальности, возвращайтесь. У нас всегда есть место.

— Спасибо...— Улыбаюсь горько, не принимая тюремный юмор.

Я не вернусь. Даже если придётся мыть полы в поликлинике, я не надену больше эту робу.

Утро освобождения. На руках — сорок семь тысяч рублей. Зарплата в зоне копеечная, но я откладывала каждую сотню. Не покупала лишнего в ларьке, не брала в долг, не меняла сигареты на тушёнку. Эти деньги — мой билет на свободу.

Ворота открываются, и я выхожу под серое небо. В лицо бьёт сырой ветер с Урала. Сзади — вышка с автоматчиками, передо мной — пустая дорога. Я жду для приличия, оглядываюсь. Напрасно. Никто не приехал в такую даль. Ни Марк, ни мама (я не сказала ей точную дату, боялась, что не отпустят). Ни дети.

Сажусь на автобус до Нижнего Тагила, потом поезд до Москвы. Дорога занимает сутки. Еду в плацкарте, смотрю в окно. За стеклом проплывают леса, станции, люди с сумками. Я снова среди живых. Они не знают, кто я. Им всё равно. Это странное облегчение — быть никем.

Нельзя заявиться домой в таком виде. Нужно помыться, выспаться и привести себя в относительно божеский вид. В Москве я снимаю хостел на Полянке. Восемьсот рублей за ночь, кровать в комнате на четверых, душ и туалет в конце коридора. Девочки-администраторы из документов спрашивают только паспорт. И деньги.

Я принимаю душ одна, не оглядываясь и не ожидая подвоха. Впервые за три года. Горячая вода смывает колонию: запах, грязь, память. Стою под струёй десять минут. Потом ещё пять. Выключаю воду и смотрю на своё тело — похудевшее, с синяками на руках. Лицо постарело лет на десять, не меньше.

Спать не могу. В душе — лихорадка. Завтра я поеду домой.

Ленинский проспект, дом 47, квартира 112. Я помню каждую трещину в асфальте у подъезда. Помню кодовый замок — цифры из даты рождения Лёвы. Набираю код. Дверь открывается. Ныряю в знакомую темноту. Подъезд пахнет чьим-то борщом и кошками. Лифт не работает, поднимаюсь пешком на шестой этаж. Достаю ключ. Вставляю. Он не поворачивается.