Ледяная подача - Фокс Вероника

Я читала её сообщения, и внутри всё медленно оседало, словно пыль после обрушения. Гнев не уходил – он просто утонул в тяжёлой, вязкой усталости. И в этом тумане вдруг проступило чёткое, безжалостное понимание: Соня, как всегда, попала в точку. Я ринулась в словесную перепалку, лишь бы не признавать, что уже проиграла на корте. Пыталась отыграться – и в итоге стала жертвой дважды.

Ника: Короче, я всё равно его найду для профилактической беседы. Чтобы знал, как со злыми девушками в кафе разговаривать.

Рина: А потом всё равно приезжайте за пельменями. И это я всем!

Анфиса: Спасибо, девочки. Я… не поеду никуда. Мне нужно просто выдохнуть. Побыть одной..

Соня: Это разумно. Побудь. Но помни: мы здесь. На связи. Матч – это просто матч. А этот тип – просто говнюк!

Ника: Ладно. Отбой. Но если он ещё раз попадётся на глаза – ты мне сразу пишешь. Лучше с фоткой и геолокацией. Договорились?

Я положила телефон на грудь и устремила взгляд в потолок. В тишине комнаты словно продолжали звучать их голоса – каждый со своим неповторимым тембром. Ядерный гул Ники, будто раскаты далёкого боя, – она уже выстраивала стратегию возмездия. Тёплое, убаюкивающее бормотание Рины, похожее на шёпот старого дома, где всегда тепло и безопасно. Спокойный, взвешенный тон Сони – как тихий, но уверенный стук метронома, возвращающий разум к порядку.

Они были такими разными – и в этом их сила. Каждая боролась за меня своим способом. Ника возводила баррикады, готова была броситься в бой, будто от этого зависела сама суть моего существования. Рина пыталась окутать меня заботой, превратить боль в пустяк – в то, что можно заесть, запить, высмеять, наконец. Соня же разбирала мою боль на мельчайшие частицы, лишала её пугающей монолитности, превращала в набор понятных, управляемых элементов.

Они – моя система спасения. Моя четвёрка. Без них этот день стал бы чёрной дырой, куда безвозвратно провалились бы остатки самоуважения, уверенность в собственных силах, ощущение контроля над жизнью. А так… Да, было гадко. Унизительно. Болезненно. Но я не была одна – и это меняло всё.

И всё же, перед тем как уснуть, я снова и снова прокручивала в голове его фразу: «Король неудачного дня». И его глаза. Не просто наглые – пронизывающие. Наблюдающие с пугающей внимательностью. Как будто он действительно что‑то увидел. Что‑то, что я годами прятала даже от себя: трещины под безупречной формой, сомнения за чёткими планами, страх за выверенными движениями.

Этот взгляд оказался страшнее любой грубой выходки. Потому что хама можно игнорировать – закрыть дверь, отвернуться, стереть из памяти. А того, кто заглянул вглубь, кто коснулся скрытого, не так просто вычеркнуть. Он уже там, внутри. И его взгляд продолжает сверлить меня даже тогда, когда его самого давно нет рядом.

Глава 2. Стас

Ад, если он существует, пахнет лаком для коньков, пропотевшей формой и дешёвым дезодорантом. Выглядит он точно как эта раздевалка после матча, который мы не проиграли – но и не выиграли. Тишины нет. Только гул, бьющий по нервам, свист в ушах от моментов, которые мы упустили, и воздух, будто пропитанный разочарованием.

Я сижу на лавке, прижавшись к холодному шкафчику, и пялюсь в потолок. Руки дрожат – адреналин ещё не выветрился. Для нас, команды, которая разносит всех в университетской лиге, ничья – плевок в лицо. И виноваты не соперники. Мы сами.

– Эй, Пожарский, чего кислый? – Димка, наш нападающий, хлопает меня по плечу. – Нормально отыграли. Хоть на нуле, но устояли.

– Мы команда, блин, а не сосунки «Торпедо»! – рычу, не глядя на него. – Нам не «устоять» надо, а рвать! А вы сегодня на льду как сонные мухи. Особенно ты! На последней минуте! Куда ты пас кинул? Этому, у борта? У него клюшка кривая, как его жизнь!

– Расслабься, Пожаркий, – подаёт голос Семён, второй защитник. Он вытирает лицо полотенцем, будто пытается стереть не только пот, но и усталость. – Все вымотаны. Сессия на носу. Голова другим забита.

– А у меня чем, по‑твоему, забита? Розовыми пони? – Я резко встаю, невольно пригибаясь, чтобы не врезаться головой в верхний шкафчик. Рост – благо на льду, проклятие в раздевалке. – У всех голова другим забита! Но когда выходишь на лёд – ты должен быть здесь. Полностью. Иначе зачем выходить? Чтобы потешиться? Поиграть в дворовый хоккей?

В воздухе повисает тяжёлое молчание. Все знают: я прав. Но признавать это сейчас, когда каждый выжат до капли, никто не хочет.

– Ладно, капитан, поняли, – бурчит Димка, отворачиваясь.

Я чувствую, как злость, только что выплеснутая на ребят, оборачивается против меня. Она не только на них. Она на меня самого. На ту девчонку из кафе. На её ледяной, режущий голос: «Лучше бы свою энергию на точность бросков тратили».

Чёрт возьми. Она, с этой её вымученной собранностью, с презрением к любому шуму и жизни, попала прямо в точку. Сегодня моя точность действительно была ниже плинтуса. Два почти лёгких гола пропустил – и всё потому, что в голове крутился её взгляд.

Пренебрежительный. Как будто я не человек, а сломанный механизм, который слишком шумно работает.

И хуже всего – я ей ответил. Влез в бессмысленную перепалку. Выпалил какую‑то глупость про «корт», даже не зная, что она теннисистка. Увидел сумку, напряжённые плечи – и сразу решил: она из их мира. Мира идеальных графиков, достижений высоких KPI в продажах и безупречного порядка. Мира моего отца, который должен держать все под контролем. И вывалил на неё всё своё раздражение.

– Всё, разходимся, – произношу уже ровнее. – Завтра тренировка в семь. Опоздавшие бегут двадцать кругов с утяжелением.

Раздаётся ворчание, но уже без злости. Они понимают. Мы – стая. Иногда надо рыкнуть друг на друга, чтобы оставаться в форме.

Душ смывает пот, но не мысли.

В метро я уткнулся в телефон, но новости не читаю. В голове – её образ. Чёткий: высокие скулы, светлые волосы в тугом хвосте. Глаза… Зелёные? Или серо‑зелёные? Холодные, жгучие… «Медвежатник» – вот как она нас назвала.

А себя она кем считает? Хранительницей тишины? Надсмотрщицей?

Меня задевает не за ребят. За этот шум. За наш смех. За эту громкую, неуклюжую, но искреннюю радость от совместной работы. Её взгляд всё это обесценил. Превратил в «невоспитанность». Как будто существует единственный правильный путь – её путь.

Тихий, расчётливый, без изъянов.

Вибрация телефона. Сообщение от отца. Лаконичное, как обычно: «Звонил декан. Говорит, ты пропускаешь семинары по политологии. Объяснишь?»

Вот, пожалуйста. Ещё один блюститель порядка.

Отец – дипломат в отставке, человек с выправкой и взглядом, будто высеченным из гранита. Для него будущее сына расписано заранее: МИД, протокольные церемонии, приглушённые беседы в кабинетах, где на стенах – портреты тех, кто «сделал историю».

Хоккей? Мальчишеская забава, которую положено перерасти. Увлечение историей авиации? Чистое чудачество.

«Читай биографии государственных деятелей, а не мемуары лётчиков», – его неизменный наказ, произносимый с лёгкой усмешкой, в которой нет ни капли юмора.

Я не отвечаю. Просто гашу экран – будто обрываю невидимую нить, связывающую меня с его миром.

Университет встречает меня сумеречным сиянием окон и тишиной пустынных коридоров. Мне нужно лишь забежать на факультет – забрать толстовку, забытую в утренней суете. Но судьба, похоже, решила, что мой день ещё недостаточно пропитан горечью.

В коридоре у деканата меня настигает Ольга Петровна – наш куратор. В её облике причудливо сплетаются черты доброй, но измученной феи и неумолимого командира. Лицо усталое, но в глазах – сталь, а в голосе – звон, от которого невольно вздрагиваешь.

– Пожарский! Как раз вас искала! – её слова раскатываются по пустому пространству, словно удары колокола. – Заходите на минутку.

Внутри всё сжимается. Ощущение, будто меня поймали на каком‑то мелком, но досадном проступке. Переступаю порог её кабинета – царства бумаги, папок и хаотично расставленных стопок, будто здесь только что отгремела буря документооборота.