Дождь - Шейко Алексей

и то, другое, лежит рядом с этой любовью, не мешая ей, как две вещи на одной полке. Я даже не ищу, где тут ошибка. Наверное, потому что чувствую: ошибки нет.

Есть просто я, вот такая.

— Ты хлеб купила? — спрашивает он, не оборачиваясь.

— Купила. Чёрный только....

— Ага.

Пауза. Мышь щёлкнула. Он снова ушёл в экран, и я снова осталась с его затылком.

Вот это и есть мы. Я знаю пары, где кричат, где швыряют, где молчат так, что стены гудят. У нас ничего этого нет. У нас ровно. Ровное, тёплое, предсказуемое, как этот его график, который к вечеру всегда сглаживается. Иногда мне кажется, что мы и есть график. Медленная линия, без пиков. И это хорошо. И одновременно — я вжимаюсь щекой в подушку, одновременно от этого хочется чего-то, чему я даже названия не даю вслух.

Я вспоминаю качели. Ни с того ни с сего, детские, во дворе на Ленинградской, с облезлой синей краской и цепями, которые холодили ладони. Я боялась их.

Не высоты. Высоты я как раз не боялась. Я боялась той секунды в самой верхней точке, когда качели уже остановились лететь вверх, но ещё не начали падать, и цепи вдруг провисают, обмякают в руках, и тебя на долю мгновения ничто не держит. Ты просто висишь. Ни вверх, ни вниз. Пустота под животом. Мне было лет семь, и я ненавидела эту секунду, отпускала одну руку, тормозила ногой, лишь бы не долетать до верха.

А потом, не помню, когда именно, но помню, что перестала бояться. И не просто перестала. Стала раскачиваться сильнее. Специально. Изо всех сил, чтобы дойти до этой точки, поймать это провисание цепей, эту невесомость, этот обрыв внутри, и удержать его на секунду дольше. То, чего боялась, я начала искать. Никто меня не учил. Просто в какой-то день я поняла, что вот эта пустота под животом не страшная. Что она лучшее, что есть на этих качелях. Всё остальное только чтобы до неё долететь.

Лёша встаёт, наливает себе воды из чайника, тёплой, он любит тёплую, идёт обратно. Проходит мимо дивана, кладёт ладонь мне на макушку, мимоходом, не глядя,

привычно, и садится. Рука тёплая. Мне хорошо от этой руки. Я это тоже не подделываю.

Я переворачиваюсь на другой бок. Лицом к спинке дивана, спиной к нему и к экрану. Просто так, устала лежать на правом. Он не замечает. Не оборачивается, не спрашивает, чего это я. Мышь щёлкает дальше.

Я не обижаюсь. Правда, ни капли. Раньше, может, кольнуло бы, заметь меня, обернись. Сейчас нет. Я просто отмечаю: не заметил. Складываю это к остальному,

что отмечаю за день. Тихо, аккуратно, как он складывает свои цифры. Он даже не знает, какой я хороший бухгалтер.

За окном соседний дом гасит одно окно, зажигает другое. Щёлк. Щёлк.

Тот первый раз я помню не по комнате и не по нему. Я помню дорогу домой.

Тот же маршрут, что всегда: от кофейни через дворы, потом вдоль Ленина, мимо «Спортмастера», у которого в витрине уже месяц стоят одни и те же манекены в

одних и тех же куртках — рыжий и синий, оба без голов, оба с поднятой рукой, будто ловят такси. Я шла и почему-то ждала, что они опустят руки. Что хоть что-то

будет иначе. Куртки те же, скидка та же — минус тридцать, красным по жёлтому. Стекло то же, с разводами от тряпки уборщицы, которая протирает витрину всегда

наискосок, слева направо.

Я не то, чтобы ждала раскаяния. Я не дура и себя знаю: раскаяние — это не мой размер, оно на мне сидит как чужое пальто, широко в плечах. Но я ждала хоть

какого-то сдвига. Знака. Что мир, который только что впустил в себя новое, большое, тяжёлое, необратимое, как-то это отметит. Тряхнёт. Изменит освещение.

Что я перейду в другую версию улицы, а не в ту же самую, с теми же безголовыми манекенами.

Ничего. Светофор на перекрёстке моргнул зелёным человечком, отсчитал секунды, двенадцать, одиннадцать, десять, и я перешла дорогу вместе со всеми. С женщиной,

тянувшей за руку ребёнка. С мужиком в спецовке. Мы все перешли одинаково. Никто не обернулся на меня. И я поняла, что это, наверное, и есть самое честное во

всей истории — что никто не оборачивается.

В кино у измены всегда есть звук. Скрипка входит откуда-то из-за кадра, тянет одну ноту, чтобы зритель точно знал: вот, случилось, вот черта, вот она её

переступает, смотрите на её лицо. И у героини обязательно лицо. А у меня — трамвай. Он как раз отходил от остановки у «Магнита», звякнул раз, потом ещё, набрал

ход, и провода над ним коротко пыхнули синим. И пахло не грехом, не мужчиной, не чем-то там роковым — пахло выхлопом, разогретым за день асфальтом и жареной

курицей из палатки на углу. Вот и вся скрипка. Трамвай звенит, курица шкворчит. Аминь.

Я шла и прислушивалась к себе, как прислушиваешься к зубу после укола, уже не болит, но проверяешь языком, там ли он ещё, тот зуб. И ничего не находила.

Ни ямы, ни тошноты, ни этого литературного холода в груди. Было даже наоборот, что-то ровное, собранное. Что-то похожее на… я поискала слово и нашла, и сама

себе усмехнулась: похожее на удовлетворение. Профессиональное. Как будто я закрыла сложную смену, с очередью до дверей, с кофемашиной, которая капризничала, с тем клиентом, что три раза переделывал латте, закрыла и не сорвалась, не расплескала, всё сделала чисто. Сделала трудное и осталась цела.

Профессиональное удовлетворение. Надо же. Я даже головой качнула, идя мимо аптеки. Это ж каким местом надо думать, чтобы про такое — такими словами. Мне бы,

по всем правилам, сейчас стоять у этой аптеки и глотать что-нибудь от совести, а я иду и мысленно ставлю себе галочку в табеле. Молодец, Алиса. Уложилась в

норматив.

Но смешно было не по-злому. Смешно было спокойно. Я не оправдывалась даже перед собой, а это, я потом поняла, и есть самое интересное. Люди же обычно как:

сделают и тут же начинают внутри строить оправдание, целую конструкцию, лишь бы устоять. А мне нечего было строить. Мне не перед кем было. Я просто отметила

факт — вот, было, и пошла дальше, мимо витрины, мимо трамвая, мимо курицы.

У подъезда я остановилась, набрала код. Дверь тяжёлая, с доводчиком, который вечно не срабатывает, и её надо придержать плечом, иначе прищемит. Я придержала.

В подъезде пахло краской, где-то на верхних этажах опять что-то доделывали, новостройка, вечная стройка внутри стройки. Я нажала кнопку лифта. Загорелась

стрелка вверх, потом циферки поехали вниз — шесть, пять, четыре.

Лёша дома. Сидит перед экраном, график к вечеру сгладился, он расслабился, налил себе воды, тёплой. Может, поставил чайник и забыл. И я подумала о нём, вот

прямо тут, у лифта, с этими цифрами, шесть, пять, четыре, подумала тепло. Без всякого усилия, без «надо». Просто представила его затылок, его руку на клавиатуре, то, как он обернётся, когда я войду, скажет «пришла?», не отрываясь от экрана, и мне стало хорошо от этой мысли, как от той его тёплой руки на макушке.

И вот это удивило меня больше всего. Не то, что я не жалею. А то, что одно другому не мешает. Что я стою в подъезде, пахнущем краской, полчаса как от Димы, и думаю о Лёше тепло, и никакая трещина между этими двумя вещами не проходит. Их просто две. Как два окна в соседнем доме. Одно гаснет, другое горит. И оба, мои.

Кран открывается тяжело, с рывком, как всё в этой квартире. Вода идёт сначала холодная, потом теплеет, и я подставляю под неё кружку. Лёшину, с отколотым

краем у ручки, он всё грозится выбросить и не выбрасывает. Мою медленно. Пальцами. Губка где-то за смесителем, но мне не нужна губка, мне нужно просто держать

тёплую керамику под тёплой водой и смотреть в окно, где тот же двор, что и всегда, детская площадка, две машины, тополь, который дворники всё грозятся спилить и не спиливают.

Лёша ушёл в комнату. Я слышала, как скрипнул стул, как щёлкнул монитор, он уже там, в своих цифрах, и меня для него сейчас нет, есть график, который откроется и поедет, зелёный или красный. Мне это, если честно, удобно. Мне вообще многое в нём удобно, и я давно перестала стыдиться этого слова. Удобно, не значит мало. Удобно, это когда не надо каждую минуту доказывать, что ты тут.