Дождь - Шейко Алексей

Вода греет ладони. Я поворачиваю кружку.

И вот стою я так и думаю. А ведь я не злая. Правда. Я перебираю себя, как перебирают крупу, и не нахожу там злости. Я не хочу, чтобы кому-то было плохо. Мне не в радость чужая боль, я не из тех, кто наблюдает и наслаждается. Мне просто иногда нужно подойти к краю. Посмотреть вниз. Постоять там, где сердце ускоряется само, без всякой кофемашины и без очереди до дверей. А потом, отойти. Целой. Вот и весь фокус. Весь мой фокус в том, что я умею отойти. Не падаю. Другие падают, а я нет.

Или думаю, что нет. Это я тоже про себя знаю. Что «умею» и «думаю, что умею».

Дима вчера был не такой.

Я ставлю кружку на сушилку донышком вверх, вода стекает тонкой ниткой. Дима был чуть тише. Чуть скованнее. Обычно он говорит без пауз, заполняет собой всё, а вчера — паузы. Смотрел куда-то мимо, потом ловил себя, возвращался. Один раз засмеялся не там, где смешно. Я это заметила, как замечаю трещину на чашке, есть трещина, вот она, и не стала домысливать, откуда. Отметила и убрала. У меня для таких вещей отдельная полка, высокая, куда я складываю всё, что не требует ответа прямо сейчас. Потом разберу. Или не разберу. Полка большая.

Закрываю кран. В квартире тихо, только из комнаты сухой перестук клавиш, редкий, как капель. Полотенце висит на ручке духовки. Жёлтое, с лимонами, крупными, наглыми, нарисованными так, будто художник никогда не видел настоящего лимона, а слышал только, что они бывают. Лёша купил его на рынке, у бабки в пуховом платке, и всю дорогу домой смеялся: смотри, говорит, они же как из мультика, они же светятся, кому такое в голову пришло. И повесил сам. И каждое утро оно тут. Я вытираю руки. Ткань жёсткая, новая ещё, не размягчилась от стирок. Лимоны под пальцами.

И держу это полотенце секунду дольше, чем надо. Просто держу. Не думаю ничего специального, нечего думать, это полотенце, это лимоны, это рынок и бабка в платке. Но рука почему-то не отпускает сразу. Как будто в ткани осталось то его, как он смеялся, запрокинув голову, и людям вокруг было слышно, и мне было немного неловко и очень хорошо одновременно. Секунда. Я стою с лимонами в руках посреди кухни, и во мне ничего не болит, вот что странно. Не болит. Просто тепло и немного, как бы это, плотно. Будто в груди на секунду что-то стало плотнее.

Вешаю полотенце на ручку духовки. Расправляю уголок, чтобы висело ровно. Всё.

Пора собираться. Смена в десять, до кофейни двадцать минут пешком, если срезать через двор со сломанным шлагбаумом, двадцать пять, если в обход. Волосы собрать, не мыть, вчера мыла. Рубашку ту, тёмную, на светлой вечно кофейные брызги. Сегодня привоз, придёт молоко и, кажется, новые стаканы, надо принять по накладной, Ленка вечно принимает не считая, а потом недостача. Обед у меня в два, если Кирилл не заболеет опять. Если заболеет — без обеда.

Я иду в комнату, к шкафу, мимо Лёшиного затылка. Он не оборачивается. И я не говорю ничего. Молоко, стаканы, накладная. Двадцать минут через двор. В голове только это. Расписание, ровное, как лента конвейера. Ни Димы там нет, ни его вчерашних пауз, ни Лёшиного смеха над лимонами. Только день, разложенный по часам, и я в нём на своём месте, целая, спокойная, знающая, куда ступить.

Вечер собирался из мелочей, которые не имели никакого значения. Сначала чайник, который вскипел и выключился. Затем свет: верхний жёлтый давно резал глаза, поэтому остался только торшер в углу, вырезающий из темноты кусок стола, две ладони и её профиль. Дождь за окном, от которого окна запотевают по краям, а город за стеклом становится плоской театральной декорацией. Время тянулось густой карамелью, заполняя паузы между редкими фразами ровным гудением холодильника.

— Позвать Диму? Он вроде свободен сегодня. Посидим.

Слово повисает в кухне вместе с гулом холодильника. Дима. Она произносит его так, будто это самое обычное имя, будто с той же интонацией можно было бы сказать

«купим завтра хлеба» или «надо бы окно помыть». Ни нажима, ни лишней лёгкости, за которой прячут напряжение, ничего. Голос скучающий. Голос человека, которому вечер немного длинен и хочется его чем-то заполнить. Ты смотришь на неё. Она уже тянется за телефоном — раньше, чем ты успел ответить, раньше, чем ты открыл рот. Рука идёт к экрану сама, привычным движением, без той секундной паузы, в которую человек ждёт согласия. Как будто вопрос был не вопрос, а объявление. Как будто твоё «да» уже лежало где-то заранее, и она просто взяла его, не спрашивая. Или как будто ей всё равно, что ты ответишь. Одно и то же движение, а читать его можно двояко, и ты выбираешь то, что легче.

— Давай…

Слово выходит изо рта и повисает там же, где повисло её. Ты слышишь его со стороны, будто это не ты сказал, а кто-то за тебя. Пусто. Согласие по инерции, как ставишь галочку в форме, не читая. Ты хотел, чтобы прозвучало обычно, а прозвучало никак, и ты сам не понимаешь, слышит ли она эту пустоту или для неё это тоже просто «да», просто галочка.

Она уже пишет. Большой палец бежит по экрану быстро, привычно, ноготь коротко стучит по стеклу. Ты не видишь текста, телефон повёрнут к тебе ребром, светится только тонкая полоса. И вдруг она улыбается. Чему-то в экране. Уголок губ идёт вверх, коротко, сам собой, и тут же гаснет. Ты не видишь, что там написано, что заставило её так улыбнуться. Может, он ответил что-то. Может, она сама что-то напечатала и ей понравилось, как вышло. Ты не знаешь.

— Едет, — говорит она. — Через час будет.

Ты киваешь. Она кладёт телефон на стол. Лицом вниз. Тёмная спинка, царапина у камеры. Кладёт спокойно, не пряча, не пришлёпывая ладонью, просто перевернула,

как переворачивают, чтобы не бликовало в глаза. Люди так делают сто раз на дню. Ты сам так делаешь.

В кухне снова тихо, только холодильник, только соседи за стеной. Она встаёт, идёт к раковине, ополаскивает свою кружку, ту, из которой ты только что пил, ставит на сушилку донышком вверх. Достаёт из шкафчика чистые. Три. Расставляет на столе, и они коротко звякают о столешницу.

Ты смотришь на её спину, на резинку в почти высохших волосах, на то, как она двигается по кухне, легко, без единого лишнего жеста, у себя дома, вечером, накануне ничего. И думаешь то, что думать легко и что, наверное, правильно думать.

Она сама предложила. Вот в чём дело. Не ты сказал «давай позовём кого-нибудь», не ты вспомнил про Диму — она. Первая. Своим голосом, своим языком произнесла это

имя за этим столом. Если бы было что-то — что-то, чему ты весь вечер не находишь названия и не хочешь находить, она бы не звала его сюда. Не привела бы в дом. Не расставила бы три кружки. Люди, у которых есть тайна, не тащат её к себе на кухню и не наливают ей чаю. Они держат её подальше, за дверью, за городом, где угодно, только не здесь, не под этой лампой, не в полуметре от тебя.

Это логично. Ты держишься за это, как держатся за поручень в качающемся вагоне. Логика простая, чистая, её не проломить. Тот, кто прячет— прячет. Тот, кому

нечего прятать — зовёт. Она зовёт. Значит, нечего.

И от этой мысли делается легче, по-настоящему легче, узел под рёбрами чуть отпускает, дыхание идёт ровнее. Ты и сам замечаешь это облегчение, эту благодарность

к собственному выводу, и не спрашиваешь себя, почему тебе так важно было к нему прийти. Почему ты весь вечер строил дом, чтобы теперь с таким тихим счастьем в

него въехать.

— Печенье ещё есть, к чаю, — говорит она, не оборачиваясь. — В коробке синей, посмотри.

Ты встаёшь. Идёшь к шкафчику. Синяя коробка стоит там, где всегда, и это тоже почему-то важно, что там, где всегда, будто мир держится на этих неподвижных мелочах.

Он приходит через час, ровно через час, как она и обещала, и это ты тоже отмечаешь про себя, хотя отмечать тут нечего: в Магнитогорске вечером и два часа можно ехать, светофоры, объезд у стройки. Дима стоит на пороге в мятой куртке, той самой, серо-синей, которую он не снимает с осени, и держит перед собой три банки «Балтики», связанные пластиковой упаковкой, как трофей. От куртки тянет улицей, холодком и тем самым табаком.