Отпускной (форс)мажор для прокурорши - Бэк Татьяна

Выхожу во двор, надев старые джинсы, футболку и панаму тёти Марьи, которая должна защитить от солнца. Сейчас как стану попой кверху над грядками, как устрою им прополку! Но когда я выхожу на крыльцо и обвожу взглядом участок, понимаю, что никогда не смогу принять столь двусмысленную позу, ибо в левом углу двора, возле покосившейся беседки, стоит ОН.

Иван... В одних коротких шортах, которые сидят на бёдрах так низко, что видна каждая мышца пресса, ведущая туда, куда мне смотреть вообще не положено. Он что-то сверлит, склонив голову набок, и капельки пота стекают по его лопаткам, по рельефной спине, по бицепсам, которые перекатываются под кожей, когда он поднимает инструмент.

А я застываю как вкопанная, кажется, даже дышать перестаю.

Зеленоглазый, словно чувствуя мой взгляд, поднимает голову, поворачивается и скалится своей наглой улыбкой:

— Забор зенками прожжёшь, гражданочка прокурорша. Я, конечно, польщён, но у меня работа.

— Я не смотрела! — вру так громко, что петух на соседнем дворе испуганно кукарекнул. — Я... просто оцениваю масштаб бедствия. Тётя Марья говорила, у неё тут крыша течёт, забор валится, а у тебя вид... декоративный. Сомневаюсь, что ты справишься.

— Декоративный? — его бровь ползёт вверх.

— Ну да, — я складываю руки на груди. — Такие красавчики обычно гвоздя забить не могут. Максимум — селфи на фоне стройки.

Иван откладывает дрель, медленно выпрямляется и идёт ко мне босиком, каждым шагом заставляя моё сердце биться всё чаще.

— А ты, Марго, смелая, — говорит он, останавливаясь в двух шагах. От него пахнет деревом, потом и чем-то неуловимо мужским, отчего у меня немеют пальчики на ногах. — Сначала называешь меня мальчиком по вызову, потом оккупантом, теперь декорацией. А ведь я, между прочим, эту беседку своими руками построил, крышу тёте Маше перекрыл и проводку поменял.

Неверяще смотрю на беседку. Действительно, новая, аккуратная, с резьбой. Потом перевожу взгляд на мужские сильные руки с чёткими венами, слегка грязные от работы.

И мне становится стыдно. Немножко. Ну, самую капельку.

— Ну, может, ты и умеешь что-то кроме... — я закусываю губу, потому что не знаю, как закончить фразу.

— Кроме чего? — он наклоняет голову, и его зелёные глаза становятся тёмными, как лес в полночь.

— Кроме как приставать к незнакомым женщинам, — нахожусь я, но голос предательски сел. — Но уверена, что я лучше тебя с молотком управляюсь.

Наглец улыбается. Очень опасно и провокационно.

— Ладно, докажи, что я не умею забивать гвозди, — предлагает, протягивая мне молоток.

Я выхватываю молоток, зачем-то подхожу к доске и с размаху — БАМ! — гвоздь уходит в дерево по самую шляпку. С одного удара.

— Видал? — говорю с вызовом, но тут же ругаю себя за то, что я, взрослая женщина, повелась на «слабо».

— Видал, — Иван стоит у меня за спиной. — А теперь дай я покажу, как надо.

— Я и так... — начинаю я, но он берёт мою руку с молотком в свою, и его грудь прижимается к моей спине.

— Держи ровнее, — шепчет мне в макушку, и я чувствую, что колени официально объявляют забастовку. — И не дрожи.

— Я не дрожу, — шепчу в ответ, хотя дрожу так, что гвоздь, кажется, пляшет.

— А должна, — усмехается он. — Потому что ты, Марго, очень красиво краснеешь для женщины, которая умеет забивать гвозди и не желает признавать, что я ей нравлюсь.

Резко разворачиваюсь, упираясь ладонями в горячую грудь (абсолютно случайно, конечно), и смотрю снизу вверх:

— Слушай, Ваня... Ты, конечно, мастер на все руки, но если ты ещё раз...

— Что? — его рука ложится на мой затылок, пальцы зарываются в волосы под панамой. — Вызовешь полицию? Так она далеко. Или сама арестуешь? У тебя даже наручников нет.

Я открываю рот, чтобы сказать что-то острое, но с крыльца раздаётся голос бабы Марьи:

— Молодёжь! Если вы собрались там друг друга гвоздями прибивать — имейте совесть, я обедать через час накрываю!

Мы замираем. Я отскакиваю так, будто меня током ударило. Ваня же совершенно спокойно берёт из моих рук молоток и подмигивает:

— Продолжим после обеда, гражданочка. У меня ещё забор в твоём присутствии нуждается.

— В моём присутствии?! — недоумеваю я.

— Ага, — он уходит, белозубо улыбаясь, и я готова проклясть тот день, когда решила, что деревня — это скучно. — Ты меня вдохновляешь, Марго. Злишь — аж руки чешутся.

Словно пугало стою посреди огорода рядом с грядкой, которую так и не прополола, и понимаю: если здесь останусь ещё на неделю — я или убью этого хама, или...

Глава 5

Вечер опускается на деревню мягкий, тёплый, с запахом скошенной травы и далёким лаем собак. Я успела прополоть ровно три грядки, сломать ноготь и мысленно прибить Ваню раз двадцать — то за наглую улыбку, то за то, как он смотрит, когда я нагибаюсь над огурцами.

Но к закату усталость берёт своё. Я сижу на крыльце, пью чай с мятой и чувствую, как мышцы ноют приятной болью.

— Марго, Ваня, — выходит баба Марья с веником в одной руке и простынёй в другой. — Идите в баню. Истопила уже.

— Я не хочу, — отвечаю машинально, потому что идея оказаться с этим... этим зелёноглазым искусителем в одном помещении, пусть даже и в русской парилке, заставляет моё сердце биться неприлично быстро и раскатисто.

— Не пойду, — повторяю твёрже. — Я лучше умывальником. Или из ковшика.

— Маргош, — вздыхает тётя с таким видом, будто я капризный ребёнок. — Ты целый день на грядках горбатилась, у тебя спина будет завтра не своя. А в баньке — благодать. Ваня, скажи ей.

Иван стоит возле сарая и смотрит на меня с выражением, которое я не могу прочитать.

— Я не буду к тебе приставать, — говорит ровно, без обычной наглой усмешки. — Обещаю. Никаких... — он чуть кривит губы, — наказаний. Будет прилично. Я даже на твою сторону бани не посмотрю.

— Как трогательно, — фыркаю я, но внутри что-то ёкает. — Рыцарь в шортах.

— Могу и без них прийти, — парирует он, и ярость возвращается — слава богу, знакомая, безопасная.

— Ладно, — сдаюсь я, потому что спина действительно ноет, а баня от бабы Марьи — это всегда пар такой, что кости тают. — Но если ты хоть слово...

— Клянусь, — красавец прижимает руку к груди, и жест получается почему-то совсем не шутовским. — Буду нем, как партизан на допросе. И сдержан, что отшельник, принявший аскезу.

Баня у тёти Марьи — настоящая, чёрная, с низким потолком, тяжёлым духом берёзового веника и тишиной, которая давит на уши. Я наматываю простыню стараясь прикрыть как можно больше тела — вроде и не голо, и не стыдно. Ваня уже внутри, сидит на нижнем полке, отвернувшись к стене и даже не смотрит в мою сторону.

— Честный? — спрашиваю с вызовом.

— Честный, — отвечает он, не поворачиваясь.

Я сажусь на противоположный край, поджимаю ноги под себя. Простыня сползает с плеча, и тут же её поправляю. Пахнет деревом, мятой и чем-то ещё — наверное, тем самым веником, который мокнет в шайке. Вода шипит на камнях, а тишина затягивается.

— Ну и дурацкая ситуация, — первой не выдерживаю я.

— Дурацкая, — соглашается он. Голос звучит глухо, без обычных ноток. — Я правда не хотел, чтобы так вышло. С той ночью.

— А как ты хотел? — я чуть поворачиваюсь, вижу его затылок, тёмные волосы, влажные от пара.

— Я проснулся от того, что меня кто-то ощупывает, — его голос дрожит от сдерживаемого смеха. — Думал, приснилось. Потом понял — нет, не приснилось. Ты там такие круги по моим мышцам выписывала... У меня вообще мозг отключился.

— Не напоминай, — тру лицо руками. — Я приняла тебя за эротический сон. У меня... давно ничего такого не было.

Парень медленно поворачивается, а я автоматически вжимаюсь в стенку, но он не придвигается ко мне.

— Прости, — говорит вдруг. Серьёзно. — Я нагрубил тогда утром. Напугал. И вообще... я знаю, что выгляжу как тот ещё козёл.

— Выглядишь? — усмехаюсь я. — Вань, ты ведёшь себя как козёл. Извини, это профессиональное — называть вещи своими именами.