Отпускной (форс)мажор для прокурорши - Бэк Татьяна

— А ты ведёшь себя как фурия... — глаза у него в полумраке бани кажутся почти чёрными. — Но я понимаю почему. У тебя был дерьмовый день. И муж — дерьмо. И работа... тётя Марья рассказала.

— Много ты знаешь, — бурчу, но без огня.

— А ты много знаешь обо мне? — вдруг спрашивает он. — С ходу назвала меня мальчиком по вызову. Потом — декорацией. Почему?

Принципиально молчу. Потому что правда — неприятная.

— Потому что ты красивый, — наконец говорю. — Очень. Такие обычно... пустые. Или думают, что мир у их ног. И вот теперь я не могу понять, кто ты, Ваня? И что делаешь в этой богом забытой глуши. Тебе бы в рекламе нижнего белья сниматься да быть лицом какого-нибудь известного бренда.

Он поднимает глаза и смотрит на меня так, что я забываю дышать.

— Я был скульптором, — говорит он, словно беседуя с самими собой. — И может быть, ещё стану. Не знаю. Я учился в академии, потом были выставки — в Москве, в Петербурге, даже в Париже одну сделал. Две персональные. Продавал работы коллекционерам, меня называли восходящей звездой, — он усмехается горько. — А потом я понял, что больше не могу. Что эта блестящая, яркая, шумная жизнь, она меня съела. Я перестал чувствовать материал. Перестал видеть форму. Я выходил в мастерскую, смотрел на глину и... пустота... как в колодце без дна.

Забываю, как дышать и слушаю, не перебивая. Пар оседает на коже капельками, и мне почему-то холодно от слов Вани, хотя в бане жара.

— И ты уехал, — договариваю за него. — Сюда.

— Да. Тётя Марья пустила. Дом старый, но мне здесь... тихо. Здесь есть форма и текстура. Дерево, земля, небо, — парень мечтательно смотрит в потолок, где переплетаются тени от пара. — И я начал потихоньку лепить. Сначала просто так, из глины, что накопал у ручья.

Потом...

Он замолкает.

— Что потом? — тихо спрашиваю я.

— Потом приехала ты, — он поворачивается ко мне, и в его взгляде что-то меняется. — И... я не хочу тебя пугать. Но ты меня вдохновляешь, Марго. Хотя и жутко бесишь!

— Такие, как ты, едут за вдохновением на Бали, — говорю колким тоном, который должна была придержать. Но я вдруг чувствую себя удивительно уязвимой от этого признания. — Или на Гоа, под пальмы. Там полно девушек в браслетиках и свободных штанах, которые будут тебя вдохновлять на великое. А здесь... что? Грядки? Картошка?

Неловко смеюсь, чувствуя, что ляпнула не то, что следовало. Иван отворачивает, молчит очень долго, а потом поднимается.

— Ты права, — тихо произносит с горькой усмешкой. — Наверное, Бали — это то, что мне нужно.

Он берёт полотенце, накидывает на плечи и выходит из бани, не оборачиваясь. Дверь хлопает, и пар вырывается клубом в вечернюю прохладу.

А я сижу на полке, прижимая простыню к груди, и чувствую себя последней дурой.

«Чёрт, Марго, — думаю я, глядя на закрытую дверь. — Кажется, ты только что обидела единственного мужчину за последние годы, который говорил с тобой честно».

Глава 6

Из бани я выхожу, когда уже совсем стемнело. Небо над деревней — как бархатная чёрная мантия, звёзды такие крупные, будто их специально увеличили для меня. В доме тихо. Баба Марья, наверное, уже спит, она человек деревенский и живёт по солнцу. В комнате Вани — темно. Дверь прикрыта, из-за неё не раздаётся ни звука.

Я же стою в коридоре, сжимая край халата, и чувствую себя нашкодившей девочкой, которая хочет извиниться, но язык не поворачивается. За что извиняться? Сказала правду. Талантливые скульпторы не прячутся в деревнях от жизни. Они творят, выставляются, получают премии...

«А может, Ваня просто устал, Марго? — шепчет внутренний голос, который подозрительно похож на бабу Марью. — Может, он имел право сбежать? Как и ты сама?»

Судя по всему, мне сегодня не уснуть, меня мучает совесть, поэтому решаю ещё подышать свежим воздухом, который действует на меня словно шампанское, кружа голову.

На крыльце замечаю знакомый мужской силуэт. Иван развалился на ступеньках, запрокинув голову к звёздам. В одной футболке, несмотря на ночную прохладу. Рядом с ним стоит кружка, и дымок тянется — чай, наверное.

— Можно? — спрашиваю тихо.

Парень не оборачивается, лишь пожимает плечами. Я сажусь на противоположный конец крыльца, обхватываю колени руками. Халат сползает, но мне плевать.

— Я погорячилась, — говорю, наконец. — Не знаю, к чему ляпнула про Бали. Обычно я не лезу в чужую жизнь...

— А я и не обиделся, — мужской голос звучит ровно, без обычной издёвки.

— Врёшь.

Ваня поворачивается ко мне. В темноте не видно глаз, но я чувствую его внимательный взгляд.

— Немного обиделся, — признаётся он. — Но ты права. В моём положении не сбегают в деревню к бабушке. Скульпторы должны страдать в мансардах, пить абсент и бить посуду о стены в творческом кризисе. А я тут... картошку ем и грядки полю.

— А что ты лепил раньше? — спрашиваю, чтобы не молчать.

— Людей. Женщин в основном. Их тела, лица, изгибы. Я любил лепить женские спины. Позвоночник, лопатки, эту линию... — он проводит рукой в воздухе, и почему-то у меня мурашки бегут по собственной спине. — В этом есть что-то бесконечно красивое. Хрупкость и сила одновременно.

Невольно выпрямляюсь, и Иван, кажется, замечает это движение.

— Не бойся, — говорит мягко. — Я же обещал — никаких наказаний сегодня. Да и вообще... наверное, ты права. Мне не стоило нависать над тобой тем утром. Я просто...

— Что?

— Я просто давно не просыпался в обнимку с красивой женщиной, — он допивает чай и ставит кружку на ступеньку. — Даже если она храпела так, что стены дрожали.

Открываю рот, чтобы возмутиться — какой ещё храп?! — но красавчик вдруг обезоруживающе улыбается. От этой наглой, мальчишеской улыбки у меня внутри всё переворачивается.

— Не храпела я!

— Ещё как храпела. Я даже записал на диктофон, если хочешь — дам послушать.

— Ты врёшь!

— А ты проверь, — Ваня достаёт из кармана телефон, и я, забыв обо всех приличиях, бросаюсь к нему, вырывая гаджет.

Мы сталкиваемся лбами, и на секунду я оказываюсь так близко, что чувствую запах его кожи — бани, дыма, чая и чего-то ещё, отчего у меня подкашиваются ноги.

— Отдай, — шепчу, стараясь не смотреть в глаза.

— Не отдам, — шепчет он в ответ. — Это вещественное доказательство.

— Я прокурор! Я изымаю!

Мужская рука ложится на мою талию, и я замираю. Пальцы у него горячие, даже через халат чувствую.

— Отпусти, — прошу тихо.

Иван замирает, но затем отпускает медленно и нехотя.

Телефон остаётся у меня в руках, но я уже не слушаю никаких записей. Просто прижимая тёплый металл к груди, и понимаю, что сейчас, в эту самую секунду, я не думаю ни про Игоря, ни про увольнение, ни про то, что завтра меня ждёт и это удивительно.

Утро встречает меня солнечным зайчиком на лице. Баба Марья уже гремит кастрюлями, от плиты тянет чем-то невероятно вкусным — блинчиками, кажется.

Ваня за завтраком не появляется.

— Ушёл к ручью, — сообщает тётя, подкладывая мне третий блин. — Говорит, глину набирать для лепки. Ты бы сходила, помогла ему, Маргош. А то он там один, с утра пораньше...

— Я ничего не понимаю в глине, — бормочу с набитым ртом.

— А ты не понимать приходи, — подмигивает баба Марья, и я отставляю кружку.

Ручей течёт за огородом, через молодой березняк. Я иду по тропинке, которую сама же вчера полола, и уже издалека вижу Ваню, который сидит на корточках, прямо в воде, закатав джинсы по колено. Футболка на нём серая, в грязных разводах, волосы растрёпаны. Сосредоточенно копается в прибрежной глине, что-то рассматривает, откладывает в сторону.

— Принесла тебе кофе, — говорю громко, протягивая термос.

Красавец поднимает голову. Глаза у него светлые, весёлые, и обида вчерашняя, кажется, забыта.

— А ты, Марго, оказывается, умеешь быть милосердной.

— Тебе показалось, — сажусь на большой камень у ручья, наблюдаю, как он выходит из воды. — Это шпионаж. Я должна убедиться, что ты не закапываешь в лесу трупы.