Ледяная Галатея для снежного дракона - Змееяд Полина

Лед сверкал множеством острых холодных граней, и каждая из статуй была синонимом совершенства: доспехи рыцарей со множеством деталей, чешуя и шерсть самых странных и порою страшных существ – все здесь преломляло свет, придавая месту сверкающее великолепие.

Все скульптуры я создал с вниманием и мастерством, никогда не позволял себе пренебрегать ни единой деталью, а если по каким-то причинам – чаще всего от меня не зависящим – работа трескалась или раскалывалась, уничтожал ее, чтобы создать новую – совершенную.

И как из всех них я должен выбрать одну?

Вчера, в порыве странной и непривычной меланхолии, я обращался к Богу Мороза. Я просил его о – как тогда думал – счастье. О том, чтобы в ночь перемены года, которая наступит через тридцать дней, кто-нибудь разделил мое одиночество. Не по моему приказу, а по своему собственному желанию.

Впрочем, того ли бога я просил об этом? Теперь, проспавшись, я в этом не уверен. Однако, как ни странно, на столь наглую просьбу я получил ответ.

“Поцелуй свое самое прекрасное творение. А затем отогрей его”, – вот что сказал мне Бог.

Его веления ослушаться нельзя, каким бы странным оно не казалось.

Но какое же поцеловать? Они все совершенны, как выбрать лучшее?

Я закрыл глаза и пошел вдоль ряда ледяных скульптур наугад. Остановившись, посмотрел, к какой из них привел меня случай. На меня в ответ оскалилась клыками гигантская стрекоза из метельных пустошей.

Безобидное в общем-то существо, несмотря на внушительный вид, но целовать насекомое не особенно хотелось. Это попахивало чем-то нездоровым.

“Самое прекрасное творение…”

Кого же?

На том макете доспехов моего прадеда очень много сложных деталей. Я разрушал и создавал эту скульптуру раза четыре, и она столь же совершенна, как и остальные. Но не целовать же ее? Разве что в лоб, в память о добряке, который уже лет шестьсот покоится в кургане.

Ну уж нет.

Оглядев зал еще раз, я невольно задержал взгляд в самом дальнем его конце. На единственной несовершенной статуе.

Прекрасная дева, которая приснилась мне, стала для нее прототипом. Однако когда я почти закончил идеальное лицо, на него попали специи из южных земель. Из приправы к позднему ужину, который я попросил принести прямо сюда: не хотел отрываться от работы.

Они застыли на губах красавицы уродливыми красными точками. Я хотел исправить положение: растопить часть лица и нарастить новый лед – такое иногда удавалось в случае мелких повреждений. Но острая паприка растворилась в воде, оставшись алеть на губах, и изуродовала статую окончательно, будто насмехаясь над идеальной белизной ее кожи и платьем из снежинок, ни одна из которых не походила на другую.

В порыве гнева я хотел разбить статую, но когда занес руку, впервые не смог этого сделать. Не смог расстаться с этим несовершенством. И решил оставить ее в назидание самому себе, и в напоминание, что мое искусство должно быть идеальным.

Впрочем, Мороз ведь сказал, что я должен поцеловать самое прекрасное, а не самое совершенное, верно? Если какая из скульптур и достойна поцелуя, то эта. Признаться, мысль коснуться ее ледяных губ своими меня пару раз посещала, как и воспоминания о сне, в котором мне впервые за много лет было тепло, но я отмахивался от нее, как от очевидной глупости.

Я и сейчас чувствовал себя идиотом, поднимаясь к красавице на пьедестал. И все же, не целовать ведь уродливую морду скалистого медведя или издающего боевой клич рыцаря с мечом наперевес?

Оглянувшись на дверь, будто вор, я снова обратился к статуе. Коснулся ее ледяной щеки рукой, но она обожгла холодом, будто вовсе не хотела моего прикосновения.

Оглянулся еще раз. Буду выглядеть сумасшедшим, если камердинер вдруг придет, чтобы сообщить мне об очередном важном деле. А допустить падение своего безупречного авторитета в глазах подданных я не имею права.

Что ж, была-не была. Попробую, все-таки это приказ Бога. Если ничего не выйдет – тем лучше.

Приняв решение, я все же немного медлил, однако наконец приблизился к статуе вплотную и коснулся ее губ своими, ожидая ощутить тот же жгучий холод. Поначалу его и почувствовал, но к нему быстро примешался сладковато-горький вкус острых трав, а потом губы ответили.

Все еще холодно, как сырой утренний туман, но так нежно, что на миг все мысли выбило из головы. Я целовал собственное творение, не обращая внимания на жжение, охватившее язык, и получал нежность в ответ.

Неужели… получилось?

Я отстранился в надежде увидеть живое лицо, но встретился взглядом с блестящими холодными глазами статуи.

– Кто вы? – спросила она, оставаясь такой же беспристрастной. Такой же совершенно-ледяной, какой я ее создал.

Кроме того, я по-прежнему чувствовал, что лед, из которого она состоит, полностью под моим контролем, и хоть под ним появилось что-то живое, что-то неподвластное магии, я все же без труда управлял собственным созданием.

Это одновременно радовало и огорчало. Видимо, я все же обратился с просьбой не к тому богу. И я окончательно в этом убедился после диалога со своей новой подопечной.

Будто заботы о прежних мне было мало.

Она возражала на любое мое слово, и пусть выражение ее лица не менялось, оставалось ледяной маской, и взгляд, казалось, способен заморозить даже меня, я слышал в ее голосе скандал. Неповиновение. Желание спорить – порой исключительно ради спора.

Признаю, история о переселении ее души из другого мира показалась мне любопытной: ученые давно полагают, что у реальности, как у алмаза, множество сверкающих граней. Но проверять ее историю я не стану. Для этого придется отдать ожившую статую на растерзание магам.

При мысли, что эти старики будут разглядывать ее, задавать вопросы, может даже применять на ней свое жалкое колдовство, в крови ледяным пламенем вспыхнула ярость. Нет уж. Пусть она – единственный брак в моей сверкающей коллекции, но она все еще принадлежит мне.

Девчонка – вернее, ожившая статуя – выводила меня из себя методично и последовательно. Каждый ее упрек, каждая попытка спорить вызывала в груди поток ледяного ветра, который крушил с таким трудом выстроенное совершенное, застывшее в древних льдах спокойствие. Еще немного, и снежный зверь, давно подавленное в моей душе воплощение вьюги, выдохнул бы иней моим ноздрями, погрузив комнату в ужасающий холод.

– Ваше Величество! – Филипп прервал нас как нельзя вовремя.

Услышав мой титул, девчонка замолчала, и в глубине блестящих безразличием глаз я увидел удивление вперемешку со страхом.

Если она и правда иномирянка, то быть может не совсем правильно поняла значение моего титула, но мы говорим на одном языке, оперируем одними и теми же понятиями. Ей должна быть понятна концепция власти.

Может теперь, когда она знает кто я, наконец-то присмиреет?

– Скажи им, что я уже иду, – бросил Филиппу.

Тот понятливо закрыл дверь с другой стороны, а я снова повернулся к своему неожиданному приобретению.

– Будешь ждать меня здесь. Никуда не уходи, – не удержался от возможности еще раз уколоть мою непокорную скульптуру и поднялся.

Не дело заставлять людей ждать, тем более по столь незначительному поводу.

Тея… Галатея – что бы ни значило ее странное имя – проводила меня злым взглядом и лишь поджала губы. Они одни на всем ледяном лице почему-то подчинялись ей. И притягивали взгляд всякий раз, когда я на него смотрел, навевая воспоминания о недавнем поцелуе. Очень живом поцелуе.

Хотел уйти молча, но все же остановился у самых дверей.

– Тебе удобно? – спросил не столько из заботы, сколько из привычки тщательно следить за своими вещами.

Статуя полыхнула взглядом – она сидела ко мне спиной и я видел ее лицо в отражении в зеркале – но промолчала.

Раз молчит, значит все нормально.

Утешив себя этой мыслью, подавил желание повторить вопрос еще раз. Просто вышел из комнаты и, одергивая себя каждые несколько шагов, чтобы не обернуться, направился к своим людям.