День, когда музыка соврала - Румянцев Яков

— Что за бардак? — вдруг возмутился он.

Забавно это слышать, учитывая, что у Аристарха Викторовича на столе всё обычно в идеальном порядке: тетради по полкам, пластинки — по алфавиту. Мы, естественно, наблюдали, не отрывая глаз.

— Ну и что вы здесь проходите теперь? — уселся он на деревянный стул.

Класс молчал. Никто не спешил отвечать — вдруг нагрузят чем-нибудь лишним.

— Не молчите, мне и так страшно, — проговорил Григорий Игоревич с комичной надменностью.

Из последних рядов прозвучало робкое:

— Чайковского!

— Ооо, Пётр Ильич Чайковский, — потянул он, пытаясь выследить голос. — Кто-нибудь хоть что-нибудь про него знает?

Класс снова молчал.

— Глупый вопрос, — отрезал он и снова принялся копаться.

Наконец он вытащил квадратный конверт, достал пластинку, аккуратно продул её и поставил на патефон.

— Так, дети, — поднял он голову, — Чайковского тут не нашёл. У Аристарха — знатный бардак, но зато есть Сергей Васильевич Рахманинов. Он вам тоже не понравится, поэтому послушаем.

Игла заскользила, в класс влился тяжёлый звук. Григорий снова закинул ноги на стол и ушёл в телефон. Казалось бы, должно было начаться что-то похожее на урок, но подростки быстро вернулись в привычное русло.

Алена с Оксаной шушукались на последней парте, обсуждая модные новости. Матвей кидал в воздух бумажные комочки, скатывая их в потных ладонях. Лёша Скворцов уложил голову на парту и, похоже, мирно спал. Аня, Марина и Яна обсуждали нового «экспоната» у стола. И только Света — отличница с первой парты — сидела, сложив руки, и вслушивалась в музыку, ловя каждый звук.

Света была классической «зубрилой». Из тех, кого в классе тихо недолюбливают за безупречность. Светлые волосы с вечно вьющимися кончиками, голубые глаза и этот взгляд всезнайки. Если честно, она и меня подбешивала до зуда. Мы постоянно цеплялись по любому поводу. Помню, как-то на истории она при всех выдала, что я «глупый и мне пора бы повзрослеть». Скандал был знатный. Но если признаться самому себе (чего я никогда не сделал бы вслух), Света почти всегда была права. Кроме тех случаев, когда спорила со мной. Я быстро понял: в учебных предметах её не пережать, поэтому всегда старался перевести спор в «жизненное русло». Там-то я считал себя непревзойденным философом. Пожалуй, единственным её неоспоримым достоянием была фигура: тонкая талия, выразительные бедра и очень даже симпатичная грудь.

Учителя её обожали, пророчили золотую медаль и ставили в пример нашей «анархической коммуне». В конце учебного года класс окончательно ушел в разнос. Дисциплина держалась только на уроках литературы. Ксения Анатольевна могла без видимой причины вцепиться в меня когтями и не отпускать до конца урока — особенно за то, что я за все одиннадцать лет не прочитал целиком ни одной книги. А иногда она, наоборот, сама предлагала помощь, чтобы подтянуть мои хвосты. Самая непонятная женщина в моей жизни. Она была похожа на одурманенную любовницу, чье настроение менялось со скоростью падающего метеорита.

Временами Григорий Игоревич поднимал голову, оглядывая класс. Но взгляд его был пустым, скорее «протокольным». Рахманинов заканчивался, учитель заводил пластинку по новой и снова утыкался в телефон.

Мне было смертельно скучно. Паша и Артем сзади подбивали на партию в карты, но даже это не вдохновляло. Время превратилось в кисель. Я положил голову на локоть, рассматривая одноклассников и лениво поглядывая в окно.

Вдруг, спустя минут пятнадцать, Григорий Игоревич резко поднял голову. Он решительно убрал ноги со стола и подошел к распахнутому окну. Рахманинов смолк. Класс притих, почуяв перемену. За окном заливались радостными криками те, кто уже закончил уроки. Счастливчики! От свободы меня отделяло всего ничего, но этот остаток казался вечностью.

— Вам же безумно скучно, — разорвал тишину Грэг.

— Так отправьте нас домой, Григорий Игоревич! — тут же подхватил Матвей.

— Я бы с радостью, — отозвался тот, — но я обещал Аристарху Викторовичу… Тем более у вас следом литература. Чтобы вы тут окончательно не закисли, может, поговорим о чем-нибудь отвлеченном?

— Григорий Игоревич, но мы еще не закончили разбирать Иоганна Себастьяна Баха! — это Света, конечно. Кто же еще.

По классу прокатился стон. Снова она со своим отличническим рвением.

— Видимо, класс не разделяет вашего энтузиазма, — усмехнулся Грэг. — Боюсь, мадемуазель, вы в меньшинстве. Ну что ж… Раз уж у нас урок музыки, давайте обсудим: кому что реально нравится слушать?

Класс впал в ступор. Видимо, чтобы спасти нас от очередного круга Рахманинова, Матвей выдавил:

— Прогрессив-хаус.

— Что? Есть и такая музыка? — Грэг приподнял бровь. — Ну и чем же она тебя так цепляет?

Матвей немного замешкался под его взглядом.

— Ну-у… там энергия. Она заставляет двигаться.

— И как именно она тебя «заставляет»? — на лице Грэга проступила снисходительная улыбка.

— Ну, это… необъяснимо. Ритм качает, и ты просто танцуешь. Ноги сами идут.

— Понятно. Значит, прогрессив-хаус, — Грэг задумчиво кивнул. — Если я правильно себе это представляю, это когда ноги превращаются в копыта, монотонно стучащие по полу, а голова окончательно улетает в невесомость, наполняясь спасительной пустотой?

Матвей нахмурился. Было видно, что такое сравнение ему совсем не по душе.

— А вам тогда какая музыка нравится? — с явной ноткой возмущения бросил Матвей. — И вообще, почему вы говорите, что эта музыка плохая, если она нравится миллионам? Ее каждый день слушают миллиарды людей!

— Отличный аргумент для верующего, надеюсь, ты не атеист, — хмыкнул Грэг.

Признаюсь честно: мало кто в классе въехал в эту шутку, но, осознав ее пару секунд спустя, я улыбнулся.

— И как мне могла бы понравиться твоя музыка, — продолжил учитель, — или хотя бы как я должен понять, что это за направление, если ты не в состоянии мне объяснить ее суть?

— Так вы послушайте ее сами! Вы судите о том, чего совсем не знаете, — не унимался Матвей.

— Интересный принцип. Но, полагаю, в жизни он тебе сильно не мешает, — слова легким птичьим крылом слетели с губ нашего нового учителя.

Остроумия в этом было маловато — по крайней мере, судя по скептическим лицам моих одноклассников. Грэг же выглядел так, будто только что триумфально разгромил маленького нахала. А может, ему было просто глубоко плевать на наше мнение.

Во всяком случае, на сторону Матвея тут же встали еще несколько человек, зашумев и критикуя категоричность «залетного» учителя. У меня даже мелькнуло чувство, что многие в этот момент посчитали его обычным выскочкой, возомнившим себя слишком умным для общения с молодежью.

— Думаю, многие из вас не особо сильны в законах логики и построения аргументов, но это же не мешает вам спорить друг с другом целыми днями? Не так ли? — спокойно парировал он.

— Да с чего вы это вообще взяли?! — возмущенно бросила со своего места Света.

— Ну хотя бы потому, что вы регулярно разговариваете с друзьями, подругами, родными… например, о любви. Разве нет?

Матвей что-то неопределенно промычал в ответ.

— Большинство из вас наверняка даже уверены, что уже любили или любят прямо сейчас, — мягко улыбнулся Григорий Игоревич. — Но подумайте: так ли много вы на самом деле о ней знаете? Я не утверждаю, что знаю больше вас. Возможно, даже значительно меньше. Но когда вы рассуждаете о любви, разве вы не пытаетесь выразить свои чувства? Что для вас значит это слово? Какой смысл вы вкладываете в него в своем мире? Конечно, всех слов мира не хватит, чтобы описать это состояние, но вы все равно ищете их. Вы вкладываете в них душу. То же самое и с музыкой.

В классе повисло молчание. Я заметил, как многие отвлеклись, уставившись в пустоту — каждый думал о своем. А Григорий Игоревич, не меняя позы, продолжал сидеть на подоконнике; его проницательный взгляд вдруг перестал казаться отстраненным.

— Мне нравится рок-музыка, — тихо произнес он, глядя прямо на Матвея.