Стандарт ВОСС - Тёрн Ким

Страх молниеносно заполняет всё внутри. Если опущу глаза, то точно увижу кровь. Уже от одной мысли перед глазами всё плывёт. Вдохнуть полной грудью не получается. Тело накрывает неконтролируемая дрожь.

Нет. Только не кровь. Только не смотреть вниз.

Я на ощупь добираюсь до раковины и включаю кран. Крепко зажмуриваюсь и запрокидываю ушибленную ногу под струю. Вода ледяная. Рану щиплет до такой степени, что к глазам подступают слёзы. Ступня пульсирует чаще, чем собственное сердце.

Я продолжаю стоять, не открывая глаз. Не могу. Стоит лишь представить тонкую красную струйку, как внутри всё скручивается ещё сильнее. Я цепляюсь за край столешницы так отчаянно, словно только она не даёт мне рухнуть на пол. В голове остаётся одна единственная мысль: пожалуйста, пусть крови будет совсем немного.

Пожалуйста. Только не открывать глаза. Только не смотреть.

Не знаю, сколько так стою. Но достаточно долго, чтобы быть уверенной, что кровотечение остановилось. Или хотя бы убедить себя в этом. Пальцы на столешнице медленно разжимаются. Ладони ноют от того, как сильно я в неё вцепилась. Веки тяжелеют. Я открываю глаза, но смотрю в потолок, не вниз. Заставляю себя глубоко дышать, цепляясь взглядом за белую поверхность над головой.

Продолжая стоять на одной ноге, вторая зависает в воздухе. Пальцы ноги поджимаются, икра начинает ныть от напряжения. Медлить больше нельзя. Если хочу выбраться отсюда, придётся посмотреть.

Я опускаю глаза на пол, чтобы определить маршрут, как мне безопасно допрыгать до соседней комнаты. Но взгляд цепляется за коричневое засохшее пятно на светлой плитке.

Воздух резко заканчивается. Грудную клетку стягивает так сильно, что следующий вдох перекрывает дыхательные пути. Сердцебиение замедляется настолько, что я уже сама не могу определить, есть ли оно вообще.

Не могу отвести взгляд. Не могу моргнуть.

Пальцы снова впиваются в край столешницы. Я чувствую, как предательски подкашивается здоровая нога.

Нет. Только не сейчас.

Но пятно уже отпечаталось перед глазами.

Кровь. Моя.

Внутренности сворачивает так, что к горлу подступает горький ком, который не удаётся сдержать. Во рту появляется кислый привкус, слюна стремительно заполняет рот. Я склоняюсь над раковиной, и из меня выходит весь завтрак: свежий салат, миндальный круассан и ягодный чай. Желудок продолжает болезненно сжиматься, хотя внутри уже почти ничего не осталось. Плечи вздрагивают от каждого спазма, спина покрывается липким потом.

Едкий кислотный привкус заполняет рот и перекрывает дыхание. Я судорожно хватаю воздух короткими рваными вдохами, но кажется, что его всё равно не хватает. Слёзы прорываются наружу и оставляют на щеках мокрые дорожки. Влажные от пота пряди липнут ко лбу. Пальцы на столешнице немеют, но я продолжаю держаться за неё так крепко, что начинает ломить запястья.

Нарастающий ужас не проходит после рвоты. Он продолжает разрастаться, вытесняя любые другие ощущения. Перед глазами темнеет. По краям зрения всё начинает медленно расплываться.

Кажется, ещё мгновение, и я рухну на пол без сознания.

Единственное, что помогает мне удерживать себя, — осколки на полу.

Я не могу упасть. Не могу.

Если приземлюсь на них, то крови станет больше. Эта мысль цепляется за сознание и не даёт ему окончательно отключиться. Я заставляю себя стоять, хотя ноги дрожат всё сильнее.

Смыв всё в раковине, я тянусь рукой к широкому острову. По другую его сторону пол чист, значит, оттуда я смогу добраться до соседней комнаты без происшествий.

Рука долго ищет опору, пока наконец не нащупывает край столешницы. Пальцы скользят по гладкому мрамору. Я крепче цепляюсь за него, несколько раз глубоко вдыхаю, собирая остатки сил.

Почти на ощупь притягиваю своё тело к острову, ложусь на него животом и подтягиваюсь дрожащими от бессилия руками. Мраморная поверхность пронизывает до костей. Потная кожа неприятно липнет к ней. Но я ползу. Из последних сил.

Каждый сантиметр даётся с таким трудом, что руки начинают мелко дрожать. Я почти не чувствую стопу. Всё внимание приковано лишь к тому, чтобы случайно не соскользнуть обратно.

В голове нет ни одной связной мысли. Только короткие команды.

Ещё немного. Не упасть. Не смотреть вниз.

Перед глазами всё ещё плывёт, а руки становятся тяжёлыми, как свинец. Но страх не даёт остановиться ни на секунду. Он толкает вперёд сильнее любого инстинкта. Сейчас для меня существует только одно — оказаться как можно дальше от того места, на котором засохло пятно крови.

Оказавшись у другого края острова, я осторожно опускаю одну ногу на пол. Пятка касается плитки. Ступня стоит ровно, стопа чувствует холод кафеля. Моргаю несколько раз, пытаясь вернуть зрение. Перед глазами продолжают плавать тёмные пятна, но постепенно очертания кухни становятся чётче.

Осматриваю пол вокруг. Осколков нет.

Помогая себе руками, я стаскиваю со столешницы тело. Несколько секунд просто стою, не решаясь сделать вдох. Сердце всё ещё не может успокоиться.

Единственное желание — свалиться прямо на плитку. Дать телу прийти в себя, дыханию восстановиться, а конечностям перестать дрожать.

Но в паре метров от меня пятно. То самое, от мысли о котором зрение снова плывет. Если я срочно не уйду подальше от этого места, меня опять вывернет.

Собрав последние остатки сил, которые непонятно как во мне сохранились, я допрыгиваю на одной ноге до гостиной, истекая потом.

Тело валится на мягкий диван. Раненую ногу я продолжаю держать на весу, чтобы не оставить красный след на светлой обивке. Голова падает на подушку, глаза закрываются. Постепенно шум в ушах начинает стихать, но тревога не уходит.

Ненавижу свой страх.

Веки дрожат, но я держу их сомкнутыми, чтобы случайно не бросить взгляд вниз. Все чувства притупляются, и остаётся только горячая пульсация в ступне.

Где-то внутри раздается тихий голосок, который твердит, что всё уже закончилось. Но я отказываюсь ему верить.

Ненавижу Кейт, это все из-за неё.

Epinephrine (Адреналин) — запускает мгновенную реакцию «бей или беги», усиливает страх и возбуждение.

V

Сегодня Нора выглядела бледнее обычного во время прямого эфира… Она улыбалась, отвечала на комментарии, но улыбка не задерживалась на лице надолго.

С щёк пропал свежий натуральный румянец, веки были припухшими. Глаза казались уставшими, а под ними залегли едва заметные тени.

Мне это не нравится. В таком виде она не идеальна. Что бы ни произошло, это должно быть исправлено.

Удовольствия от просмотра эфира я не получил, зато удалось узнать её имя, когда один из подписчиков обратился к ней в комментариях. Я перечитал его несколько раз, мысленно повторяя каждую букву, чтобы больше никогда не забыть.

Нора.

В моих представлениях её звали как-то иначе. Но, как бы то ни было, теперь оно такое. И это не то, что нельзя исправить, если в будущем потребуются корректировки.

— Мистер Восс, мы закончили.

Голос разносится эхом по будущей спальне. Я оборачиваюсь на парня, которого нанял вместе с командой, чтобы те быстро очистили мою новую квартиру от старого хлама.

Он стоит в дверном проёме, переминаясь с ноги на ногу, и смотрит на меня в ожидании дальнейших указаний. В углу валяются несколько мешков со строительным мусором, готовых к выносу. Стены всё ещё заляпаны пятнами, а между деревянных половиц виднеются широкие щели. Но пустое помещение без старой мебели уже напоминает чистый холст.

Рука скользит по подоконнику. На подушечках пальцев остаётся тонкий слой серой пыли, который я машинально вытираю о джинсы.