Золотая красота (ЛП) - Винсент Лилит

— Я не вижу поблизости зараженных. К тому же, они не любят воду.

— Не любят?

Она качает головой:

— Боятся ее, или шум их путает. Точно не знаю, но в больнице мы используем пожарные шланги, чтобы оттеснить их.

Я потираю подбородок, обдумывая эту информацию. Она может быть очень полезной. Но сейчас я беру Ру за руку и веду к берегу. В золотом свете заката мы заходим в реку. В самом глубоком месте я стою по бедра, она — по пояс. Прохладная вода обтекает нас, и она всё еще сжимает мои пальцы.

Я обнимаю ее, собираясь произнести положенные слова, но они исчезают, а во рту пересыхает. Поддерживая ее за затылок, я смотрю в ее прекрасное лицо. Не грешно обнимать женщину, любить её и целовать — если она моя жена. Я могу желать её, но только для определенных целей и при определенных обстоятельствах. Мне не положено прижимать Ру Адэр плотнее к груди и склоняться к ней, спрашивая взглядом, можно ли её поцеловать. Даже если от того, как она смотрит на меня сейчас, моё сердце заходится в груди.

Таковы правила. Но я никогда не любил правила, и сейчас, когда мир вокруг рушится, кажется, что правила значат всё меньше с каждой секундой и каждой каплей, пробегающей мимо воды.

Глядя на Ру, я всегда чувствовал легкий укол сожаления. Как бы сильно я ни хотел ее, я знал: ей безразлична мысль о том, чтобы быть женой проповедника. Несомненно, ее судьба — какой-нибудь яркий, блестящий юноша. Возможно, она не захочет быть со мной всегда и навечно, но по ее мягким глазам и теплу ладоней на моей груди я чувствую, что сейчас она впервые видит во мне мужчину. И я жажду этого взгляда. Мы могли бы получить крупицу любви прямо здесь и сейчас, если бы я поцеловал ее.

Похоть — грех, потому что она нарушает естественный порядок вещей. Считается, что аппетит к женщине означает победу плоти над разумом и душой, поэтому желания плоти должны отбрасываться как нечто низшее. Несущественное. Греховное. Но глядя на Ру, я чувствую, что становлюсь ближе к Богу. Ближе к любви. Ближе к тому, как всё должно быть. Так как же поцелуй может быть грехом?

Указательным пальцем она проводит по моей щеке и шепчет:

— Вы должны что-то сказать, отец.

Слова возвращаются и срываются с моих губ:

— Крещу тебя во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь.

Ру крепче обнимает меня, будто не хочет отпускать.

— Сделаете это со мной?

В обычных обстоятельствах? Нет, конечно. Но сейчас всё иначе, и я думаю не об Оскверненных. Всё иначе, потому что это Ру. Я глубоко вдыхаю. Глядя ей прямо в глаза, я погружаю нас обоих под воду.

Вода приглушает все звуки и краски. С закрытыми глазами я могу только чувствовать, и я прижимаю Ру крепче. Она обхватывает меня руками, пока вокруг нас поднимаются пузырьки воздуха. В этой прохладе кажется, будто мы в раю, и мне не хочется уходить, но мгновение спустя мы выныриваем на поверхность, и вода стекает с наших тел.

Она крепко держится за меня, обхватив руками мою шею, и я тоже не могу заставить себя отпустить её.

— Что теперь? — шепчет она, прижимаясь щекой к моей щеке.

Убегай со мной. Я хочу прошептать эти слова ей на ухо, а затем поцеловать её в тонкую шею. Мы могли бы сесть в машину и ехать всю ночь, прочь отсюда. Только вот бежать теперь некуда, если верить новостям.

Я отстраняюсь, беру её лицо в ладони и убираю мокрые волосы со лба.

— Ты должна вернуться туда, где безопасно.

Её лицо искажается от боли.

— Пойдем со мной в больницу. Ты станешь утешением для пациентов и… для всех.

А для неё? Интересно, имела ли она в виду себя. Я смотрю на церковь, потом снова на неё. Меньше всего на свете я хочу прощаться, но больницы — это не для меня. Я слишком люблю эти леса. Моим братьям это тоже нужно, и, кстати, мне нужно их найти.

— Я должен быть здесь на случай, если люди придут искать убежища. И мои братья придут сюда за мной.

— С Блейзом всё хорошо? И с Дексером? — спрашивает она.

— Уверен, они в порядке. Но я не могу уйти без них.

У нас с братьями было трудное детство, и как бы мы ни спорили, мы научились полагаться друг на друга. Хотя в случае с Блейзом эта надежда всегда сдобрена горечью и обидой.

Я хочу попросить Ру остаться. Хочу держать её при себе. Но мне нечего ей предложить, а в больнице есть люди, которые смогут её защитить. Я помогаю ей выйти из воды и провожаю к машине.

— Я провожу тебя, — предлагаю я.

Она кладет руку мне на грудь и качает головой:

— Не надо. Я буду днями мучиться, гадая, добрался ли ты обратно. А узнать я не смогу.

— А как же я? Я ведь буду волноваться за тебя.

Она криво улыбается и качает плечом:

— Сама виновата, что приехала сегодня. Глупая, надо было креститься еще годы назад.

А я очень рад, что она этого не сделала. Я беру её за руки и целую в лоб:

— Да хранит тебя Господь.

Отпускать её так тяжело. Её пальцы выскальзывают из моих, она садится в машину и исчезает. Я не знаю, увижу ли я Ру Адэр снова, но я буду вспоминать о ней каждый раз, глядя на реку. И я знаю, что буду жалеть о том, что отпустил её.

Настоящее время

Это она.

Ру Адэр. Последний человек, которого я видел перед тем, как мир рухнул. Последний человек, чья судьба значила для меня столько же, сколько судьба братьев. Я не видел её с того дня, как крестил в реке, но я думал о ней. Черт возьми, я постоянно о ней думал.

Я изучаю её, сидя верхом на коне: выцветшая медицинская форма, длинная коса, из которой выбились десятки золотистых прядок. Ни рюкзака, ни еды, ни воды. Она вцепилась в металлическую трубу так, будто от этого зависит её жизнь — и я уверен, что здесь, в пустошах, так оно и есть. Форма и бледная кожа говорят о том, что всё это время она укрывалась в больнице, но за собой не следила. Она всегда была стройной, но теперь стала совсем костлявой, а под глазами залегли темные тени — от переутомления, истощения, ужаса или всего сразу.

Я собираюсь спросить, какого черта она делает здесь без припасов и нормального оружия, но она опережает меня:

— Ты ведь ищешь Дексера?

Мои глаза расширяются:

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я видела его. Я была с ним.

Сердце замирает, пока я слушаю рассказ о том, как полуживой Дексер добрался до Башни, и как она и её люди выходили его.

— Он здоров? Не укушен, не ранен? — быстро спрашиваю я.

— Ему понадобилось три дня покоя и хорошая еда. Он был полон сил, когда я помогла ему бежать, хотя оружия у него не было.

Я хмурюсь, глядя на неё сверху вниз с Голиафа, который переступает задними ногами.

— Бежать?

Ру медлит, тяжело сглатывая, её глаза наполняются болью.

— Мама… — начинает она и замолкает.

Но у нас нет времени выслушивать её объяснения, потому что наши голоса привлекли ненужное внимание. Группа шаркающих, клацающих зубами Оскверненных сворачивает за угол и направляется к нам. Но вместо страха я чувствую совсем другое. Триумф. Удовольствие.

Ру не вернется в больницу. Ру пойдет со мной. Я наконец сделаю то, чего так жаждал: потянусь к Ру Адэр и заберу её себе. Обниму. Сберегу.

Я протягиваю ей руку.

— Идем, мы вернемся в лагерь. Тебе нельзя оставаться на открытом месте.

Она должна увидеть, что я могу ей предложить.

Ру колеблется, переводя взгляд с моей ладони на лицо.

— Тебе нужно кое-что знать о Башне…

— Не сейчас. Мы должны уйти от этих тварей.

Поколебавшись и бросив нервный взгляд на приближающуюся орду, она подает мне руку, и я затягиваю её на коня впереди себя.

— Но! — восклицаю я, и Голиаф срывается в галоп. Мы несемся по улице. Одной рукой я держу поводья, другой обхватываю Ру за талию, прижимая к себе. Одна её рука накрывает мою, другая вцепилась в моё бедро, чтобы удержаться. Её губы приоткрыты, глаза расширены. Готов поспорить на свой дробовик, что она впервые на лошади.

— Я держу тебя, милая, — шепчу я ей на ухо, крепче сжимая объятия. От Ру пахнет сладостью и цветами — точно так же, как в ту ночь в начале конца света.