Он делает короткий, рваный вдох. Его пальцы подрагивают на моей коже.
— Блядь, Амара.
Я поднимаю на него взгляд, губы приоткрыты, но слова не идут. Что я вообще могу сказать?
Но в его глазах читается всё.
Не злость.
Не раздражение.
И не просто тяжесть его постоянной ответственности.
Что-то другое.
Глубокое.
Его челюсть снова дёргается, пальцы по-прежнему упираются в моё ребро, будто он удерживает и себя, и меня.
Я выдыхаю, голос едва слышный, спокойнее, чем чувствую себя на самом деле:
— Ты подумал, что теряешь меня.
Глотаю, горло сжимается, сердце бьётся под его ладонями слишком быстро.
— Тэйн…
Он ничего не отвечает. Даже не пытается спорить. Его лицо меняется — страх проступает в каждой чёрточке.
И вдруг он снова прижимает меня к себе. Сильно. Его руки обвивают меня, и я вскрикиваю, когда боль пронзает бок. Тэйн сразу ослабляет хватку, но не отпускает.
Я чувствую, как он резко втягивает воздух сквозь мои волосы, как его ладони прижимают меня, опасаются, что я рассыплюсь.
Кэлрикс тяжело выдыхает на нас, горячий поток воздуха треплет мои волосы, её ворчание вибрирует у меня в костях.
Я слабо смеюсь в его грудь:
— Кэлрикс начинает злиться, что я всё ещё не у целителей.
Тэйн чуть отстраняется, чтобы увидеть моё лицо. Его взгляд вспыхивает. А в следующую секунду он просто подхватывает меня на руки. Без предупреждения. Без объяснений. Я вздрагиваю, ошарашенная, но он молчит. Просто разворачивается и бежит к лазарету.
ТЭЙН
Я чувствую это — что-то в груди смещается. Тянет. Сжимает. Будто тугая нить внезапно натянулась, под рёбрами шевельнулось какое-то чужое, неживое пульсирование.
Что за хрень? Почему это похоже на…
Это не боль. Не совсем.
Но это неправильно. Чуждо.
И в следующий миг её руки становятся безвольными у меня на плечах.
Я смотрю вниз.
Амара. Без сознания.
БЛЯДЬ.
Я сжимаю её крепче и бросаюсь вперёд, словно в меня ударила молния. Это внутреннее дрожащее чувство не стихает. Не даёт забыть, как она обмякла у меня в руках.
Что бы это ни было — оно почувствовало, прежде чем я осознал.
Люди на пути едва успевают отскочить. Их лица мелькают, искажённые шоком, когда они замечают её.
Кровь. Бледность. Голова, безвольно лежащая на моём плече.
Нет.
Она жива. Она тёплая. Дышит.
И я её не отпущу.
Лейтенант ударяется спиной о стену, когда я пролетаю мимо. Кто-то выкрикивает что-то. Я не останавливаюсь. Врываюсь в лазарет, двери разлетаются, едва не слетая с петель.
— Целители! — голос рвётся. Ломается. — Сейчас же!
Все поворачиваются. Мантии вспыхивают в движении. Ученик роняет поднос и отшатывается, глядя так, словно я несусь с трупом на руках.
— Кровать. Быстро!
Двое подхватывают, выкатывают койку.
Я опускаю её туда — руки почти отказываются разжаться. Её кровь размазывается по моим тренировочным доспехам — тёмная, липкая. Её. Всё ещё тёплая на моих пальцах.
— Она слишком много потеряла, — хриплю, спотыкаясь на словах. — Она…
Они уже действуют. Прижимают ткань к ране, шепчут заклинания, магия вспыхивает белым светом. Но этого недостаточно.
А я всё ещё чувствую.
Эту тянущую дрожь в груди.
Этот зов. Обжигающий, настойчивый, ему плевать, понимаю ли я что происходит — оно просто есть.
Что со мной?
Что с ней?
Я сжимаю кулаки до боли. Воздуха не хватает. Ничего не могу сделать. Я, прошедший войны, стоявший против чудовищ, о которых не должно быть сказано ни в одном летописании.
А сейчас? Когда она неподвижна, когда под ней растекается кровь?
Я — бесполезен.
Крик разрывает воздух.
Паника вспыхивает во мне, словно грудь раскалывается изнутри.
Амара распахивает глаза — широко, безумно — но взгляд не цепляется ни за что. Он мечется по комнате, совершенно неосознанный. Испуганный. Отчаянный.
Она сражается с чем-то, чего я не вижу. С тем, до чего я не могу дотянуться.
И это буквально разрывает её.
— Держите её! — кричит одна из целительниц. Марион. Она спасает людей в столице дольше, чем я живу. Годы согнули её спину, искривили пальцы, но ни сила, ни воля в ней не угасли.
Она стоит у изголовья, ладони на плечах Амары, удерживая её на месте. Двое других целителей бросаются к нам, занимая позиции у рук и ног. Их ладони прижимают её к кровати, не позволяя ранить себя ещё сильнее.
— Спи, дитя, — тихо произносит Марион. Голос мягкий, но несущий в себе приказ.
Глаза Амары дрожат. Закрываются. Она затихает.
Я отступаю.
Раз.
Ещё раз.
Пока не ударяюсь спиной о холодную стену. И просто стою там, пытаясь дышать так, словно меня только что вспороли.
Боги, только не забирайте её. Только не её. Только не сейчас.
Чья-то рука ложится мне на плечо — крепко, уверенно. Я резко разворачиваюсь, челюсть стиснута, тело готово к удару. Мир сужается, дыхание рваное, дерзкое.
Вален.
Он не отступает. Не моргает. Просто держит мой взгляд. Его рука остаётся на плече — неподвижная, надёжная. И эта спокойная твёрдость в его глазах почти доводит меня до безумия.
— Она в хороших руках, — произносит он спокойно. — Дай им работать.
Я трясу головой, голос сорван.
— Я почувствовал, как она провалилась, Вален. До того, как потеряла сознание — я это почувствовал, — слова срываются, хриплые. — Что вообще происходит? С ней? Со мной?
Тишина заполняет пространство между нами. Не потому что он не знает.
Потому что знает.
Его рука остаётся, не давая мне рухнуть под собственным страхом и яростью. Я сжимаю кулаки, дышу тяжело, не сводя с него взгляда.
— Что это такое? — спрашиваю почти шёпотом. — Что со мной творится?
Он не отвечает сразу.
Его взгляд скользит к Амаре — лежащей так неподвижно, что у меня снова сжимается грудь, будто кто-то вонзает в неё клинок снова и снова.
Целительница Марион стоит у изголовья, её ладони мягко охватывают лицо Амары, глаза закрыты в глубокой сосредоточенности. Двое других целителей находятся по обе стороны от её тела, частично перекрывая обзор.
Но я вижу главное. Её грудь поднимается. Опускается. Слабо, но ровно.
Пальцы понемногу разжимаются, и я снова могу вдохнуть.
И тогда Вален тихо говорит:
— Я не уверен. Пока нет.
— Попытайся.
Слово выходит жёстче, чем я хотел.
— Потому что я чувствовал её, Вален. Не как боевое равнение или тренировочную связку. Я чувствовал её боль. Как свою собственную.
Он смотрит прямо в глаза. И мелькание тревоги, скрытое за его спокойствием, едва заметно, но оно есть.
И это пугает сильнее любого ранения.
Он продолжает, низко и осторожно:
— Существуют древние записи… намного старше нынешних клановых архивов. Обрывки, фрагменты. Они говорят о связях, которые возникали в самые ранние времена повелителей Стихий. Сильных. Опасных. Священных. Их называли нитями души. Некоторые предупреждали, что это даже не связи — а слияния. Почти неуправляемые.
— Это невозможно. Мы не… — я сглатываю.
— Тэйн, — его голос режет, как нож. — Это может быть правдой.
Я просто смотрю на него, сердце глухо бьётся в груди.
Он продолжает спокойно, взвешенно:
— Если то, что ты ощутил, действительно произошло… если её боль прошла в тебя так напрямую… то это не инстинкт, не близость. Это нечто древнее. То, что, как я думал, исчезло.
Я качаю головой.
— Ты говоришь о легендах. О старых сказаниях.
— Нет, — теперь его голос твёрдый. — Я говорю о реальности. Забытой, да. Стёртой — возможно. Но не исчезнувшей. Мне кажется…
Он переводит взгляд на Амару.
— …мы наблюдаем связь, что не пробуждалась сотни лет.
Внутри всё сжимается. Я отступаю, словно эти слова ударили физически. Вален убирает руку с моего плеча, и там, где была его ладонь, остаётся ощущение, словно последняя опора исчезла.
