Глория посмотрела на меня удивленно и испуганно. Она знала, что от отца не приходится ждать ничего хорошего, но такие новости ее потрясли. Фьярви сконфуженно дотронулся до лица, словно только сейчас понял, что ему лучше было бы помолчать.
– Мамочка, а папа хотел меня убить? – спросила она, и ее голос задрожал – Глория всеми силами старалась сдержать слезы.
Я хотела было ответить, но Фьярви среагировал быстрее. Он присел на корточки, заглянул Глории в лицо и твердо ответил:
– Нет, ни в коем случае. Он хотел тебя напугать, да. Возможно, ты заболела бы. Но ты бы не умерла, Глория, это точно.
Глория шмыгнула носом, и я подумала, что у моей девочки был слишком длинный день. Сначала мальчишки отрезали ей косу, потом она купила шкатулку с проклятием, и в итоге выяснилось, что это послание от отца. Мне сделалось больно. Нестерпимо.
– Правда? – спросила Глория, с надеждой глядя в лицо гнома.
– Правда, – спокойно ответил Фьярви.
И вдруг провел неожиданный и быстрый бросок в сторону девочки, молниеносным движением подхватив ее и усадив на плечи. Я и сама не поняла, как это у него получилось, но Глория взвизгнула от восторга и вцепилась в его косы.
– А раз правда, то идем кататься, – улыбнулся Фьярви.
Глория хохотала, сидя на его шее, и я вдруг подумала, что давно не слышала, чтобы она смеялась вот так – беззаботно, легко, по-детски.
– Мамочка, я еду!
– Осторожно! – воскликнула я.
Эленвер никогда не катал Глорию на шее: он считал все это забавами непромытых простолюдинов.
– Не бойтесь, Азора, я ее не уроню, – заверил меня Фьярви.
И так мы вошли в ворота Келлеманского парка.
Конечно, на нас глазели. Гном везет на шее маленькую эльфийку – такое не каждый день увидишь. Но никто не сказал ни слова: должно быть, Фьярви Эрикссон был не из тех, кто позволит говорить о себе гадости.
У ограды, за которой сладко спало полосатое животное, чем-то похожее на плохо подстриженную собаку, гном опустил Глорию на землю.
Она ахнула и сказала:
– Ой, мамочка! Это берантонский тигр!
Тигр лениво махнул хвостом.
Какое-то время мы вежливо рассматривали его, а потом Фьярви заметил:
– Глория, а вон там дают погладить кроликов.
Девочка с осторожным восторгом подошла к смотрителю. Тот протянул ей крольчонка, который помещался у него на ладони.
Глория посмотрела на зверька и спросила:
– Мам, а можно я не буду его гладить? Ему, наверно, неприятно, что все гладят его целый день. А вдруг он не хочет?
Возможно, мне показалось, но смотритель посмотрел на Глорию с уважением.
Мы с ней были такими же зверьками, когда я жила в доме мужа. С нами делали то, что считали нужным, и неважно, хотели мы этого или нет.
И мне стало стыдно за то, что ей пришлось узнать и понять это.
* * *
Фьярви
Мы посмотрели павлина, каких-то облезлых волков и пушистую красавицу лису в рыжей шубе. На этом выставка животных и закончилась. Я шел рядом с Азорой и Глорией, девочка что-то говорила о зверях, и я вдруг почувствовал себя по-настоящему нормальным. Я будто бы все это время был не на своем месте – и вот вернулся туда, где и должен был быть.
Потом мы сели за один из столиков открытого кафе под бело-голубым полосатым зонтиком, и я заказал мороженое и кофе.
Азора сказала словно бы невзначай:
– Уже вечер, Фьярви. Должно быть, ваша семья вас ждет.
Я улыбнулся, надеясь, что эта улыбка не выглядит слишком натянутой.
– У меня нет семьи, – ответил я.
И в груди ничего не царапнулось. А раньше все было иначе. Раньше я тяжело переживал каждый день в одиночестве, но вот смирился, привык и успокоился.
– Я не буду слишком грубой, если спрошу «почему»?
Это и в самом деле удивительно. Гномы – народ семейный. У нас много детей, у нас большие кланы, потому что в одиночку под землей не выжить. Одно нападение синих змей Хоссы – и тебе конец, если никто не поднимет топор рядом с тобой. Да и дом ты не построишь без помощников…
– Я когда-то сватался к Анни Густавсдоттир, – ответил я и уточнил: – Много лет назад. Но ее отец сказал, что такой нищедрыга, как я, должен сидеть в углу да помалкивать. Тогда я принял это очень близко к сердцу и взялся доказывать, что я не нищедрыга. Ну и как-то увлекся и решил, что семейная жизнь пока не для меня…
Я не разрывал скалы в поисках самоцветов, не возводил подземных городов и не шел охотиться. А управлять гостиницей можно и в одиночку. Я повторял это так часто, что почти поверил.
– А вы ее любили, эту Анни Густавсдоттир? – с искренним любопытством спросила Глория.
Я улыбнулся, пожал плечами.
– О да! Это была моя первая юношеская любовь. Девяносто пять лет назад.
Целая человеческая жизнь – и лишь эпизод в жизни гнома или эльфа.
– На самом деле вы не забыли ее, – заметила Глория. – Это как в книгах!
Я сомневался, что Азора позволяет Глории читать любовные романчики. Почему-то мне сделалось не по себе.
– Ах вы паразиты зеленые! – услышал я рев с улицы и невольно вздохнул с облегчением: разговор выворачивал в то русло, где я никогда не чувствовал себя уверенно.
Мы вытянули шеи и увидели Нара и Очира. Госпожа Марта, величавая старуха, которая не пропускала ни одного модного журнала и ни одной новой коллекции одежды, вела их по улице за уши. Пацаны пищали, пытаясь освободиться, но госпожа Марта была не из тех, кто упускает свою добычу.
– Что случилось, госпожа Марта? – спросил я.
Она увидела меня, узнала и решительно свернула к воротам парка. Мальчишки пробовали тормозить, но госпожа Марта приподняла их и встряхнула так, что клычья клацнули. Кто-то из гуляющих рассмеялся, но все остальные наблюдали так, словно хотели сказать: так вам и надо!
– Вот, извольте! – Госпожа Марта сгрузила мальчишек рядом со мной. – Они ведь ваши восприемники? Значит, я и вас могу отчитать за их поведение!
Да, это правда: я был кумом Дархана и ни разу не пожалел об этом.
Нар и Очир сразу же прижались ко мне в поисках защиты, но я видел, что зеленые пальцы потихоньку тянутся к моей вазочке с мороженым.
– Я сейчас сидела на площади с госпожой Огдой и ее племянницей, – сказала старуха. – Мы слушали оркестр, говорили о старых временах… И вот я слышу краем уха какое-то пощелкивание снизу!
Азора едва заметно улыбнулась: кажется, она уже поняла, в чем дело. Глория отвернулась, всем своим видом показывая, что она этим мальчикам не друг.
Я стукнул Нара по пальцам, которые почти залезли в вазочку, и спросил:
– И что же это было?
– Ножницы! – воскликнула госпожа Марта. – Эти мерзавцы вырезали из моего подола несколько цветков!
Ее платье действительно было усеяно пышными розами – наверно, мальчишки решили, что от старухи не убудет, если они позаимствуют парочку. Я с трудом подавил смех и вспомнил, как когда-то сам изрезал платье матери: мне хотелось, чтобы у него был волнистый подол, как у одеяния принцессы, и я не заметил, как добрался с ножницами до пояса.
Фасон получился очень модным, я бы даже сказал смелым, но мать его не оценила. Отец выразил свое мнение ремнем.
– Я отведу их к отцу, госпожа Марта, – пообещал я. – Они будут наказаны. Сами понимаете, мальчики-орки, которые растут без материнского пригляда и внимания…
– Понимаю, – старуха гордо вскинула голову. – Из них уже получились бандиты. А вырастут каторжники.
Она величаво развернулась и направилась в сторону ворот.
Когда госпожа Марта скрылась из виду, я вдруг понял, что Азора смеется – искренне, светло, от души. Мне показалось, будто бы над нами прошел быстрый легкий дождик и радуга развернула крылья – такой это был смех.
– И зачем вы это сделали? – спросил я суровее, чем собирался.
Нар шмыгнул носом и ответил:
– Мы хотели сделать открытку с цветами для Глории. Вы же с папой говорили, что мы не умеем, а мы умеем, но не хотим, а теперь хотим…
