Я позволяю себе прижаться к нему ближе, всего на вдох. Ровно настолько, чтобы забыться. Чтобы его тепло размывало всё острое. Настолько, чтобы успеть подумать: а что, если бы всё было иначе?
Что, если бы я могла просто быть Амарой?
Девушкой. В его руках. Желанной вот так.
Нет.
Блядь.
Я отталкиваю эту мысль, но слова уже вырвались:
— Ты всегда меня ловишь.
Его шаги на мгновение сбиваются. Я чувствую это: его дыхание перехватывает у моего виска, пальцы напрягаются там, где он держит меня.
Чёрт.
Он не отвечает, но тело становится жёстче. Шаги делаются осторожнее, как будто ему чего-то стоит промолчать.
И тут связь шевелится.
Сначала едва ощутимо. Шёпотом на краю сознания. Тягой где-то глубоко в груди. Потом она нарастает, вдавливается в меня, как пульс, который не принадлежит мне.
Я напрягаюсь.
Напрягается и Тэйн, я чувствую это по тому, как его объятия замирают, как рука крепче сжимает меня. Мы застываем, и словно сама ночь затаивает дыхание.
Потом он выдыхает, медленно, осознанно, будто только что принял решение. И вместо того чтобы отдалиться, прижимает меня ближе.
Ошибка.
Потому что в тот же миг связь вспыхивает.
Я втягиваю воздух, резко, против воли, когда что-то глубокое и обнажённое прорывается сквозь меня. Оно кажется древним, тяжёлым, словно каждая часть меня, которую я запирала, вдруг вспыхивает и просыпается. Кожу покалывает, не от прикосновения Тэйна, а изнутри. Связь гудит между нами, электрическая, живая, её невозможно игнорировать.
Тэйн двигается быстрее. Теперь его хватка более осторожная, как будто он боится того, что произойдёт, если он будет держать слишком крепко. Или отпустит.
Мы молчим.
Но тишина не пустая. Она густеет от всего, что мы не говорим. И от всего, что внезапно уже не можем делать вид, будто не чувствуем.
ТЭЙН
Она прижимается ко мне так, будто понятия не имеет, чего мне стоит держать её вот так.
И я не знаю, как поставить её на ноги, не разбив при этом что-то в нас обоих.
Её голос звучит тихо, почти сонно:
— Ты всегда меня ловишь.
Я чуть не спотыкаюсь на ровном месте.
Как у неё это получается? Всего четыре слова, а я уже рассыпаюсь.
Я выравниваю шаг. Я не уроню её.
Потом в груди шевелится что-то, словно взмах крыльев бабочки. Но тихое трепетание превращается в горячую волну силы, гулко бьющуюся у меня в груди.
Я напрягаюсь.
Будто узы услышали её слова и отвечают за меня.
Я перехватываю её поудобнее, глупо, безрассудно, словно если прижму её крепче, связь утихнет. Вместо этого гул только усиливается, и мне кажется, что я ощущаю её бешено колотящееся сердце рядом со своим.
Мои руки сами сильнее сжимают Амару. Я теряю контроль над собственным телом. Мне нужно довести её до постели и опустить, создать между нами расстояние. Но я не могу оставить её в таком состоянии.
Мои покои. Они всё равно ближе.
Я ускоряю шаг, мысленно умоляя связь затихнуть. Потому что если она и дальше будет говорить такое, а я продолжу чувствовать всё это так остро, я не смогу уберечь её.
АМАРА
Боль.
Первое, что я осознаю, когда просыпаюсь на следующий день. Тупая пульсация за глазами. Резкая. Безжалостная.
Во рту песок и горькое сожаление. Конечности словно налились свинцом, будто меня врезали прямо в матрас.
Я стону, утыкаясь лицом в подушку.
Которая… пахнет иначе.
Не привычной грубой простынёй. А кожей. И дымом.
И им.
Дыхание сбивается. Медленно, слишком медленно я разлепляю глаза.
Свет просачивается через узкое окно, заливая комнату мягким золотом. И там, на стуле у кровати, сидит Тэйн, скрестив руки на груди и с неподвижным лицом.
Я в его покоях.
Медленно делаю вдох. И тут меня накрывает.
Вчерашняя ночь. Таверна. Связь. То, как он…
Нет.
Я насильно задвигаю всё это поглубже. Череп раскалывается, и я не собираюсь разбираться с этим прямо сейчас. Поэтому делаю единственное, на что сейчас способна.
Сверлю его взглядом.
Он не даже шелохнулся. Просто смотрит на меня. Спокойный. Невозмутимый. Совершенно не тронутый происходящим.
— Ты выглядишь как смерть, — говорит он.
Я издаю звук, который должен был быть фырканьем, но выходит скорее хрипом.
— А ты выглядишь так, будто вообще не шевелился всю ночь.
Он этого не отрицает. Не двигается, не отводит взгляд, просто смотрит в ответ. Где-то в груди туже сводит мышцу, о существовании которой я даже не подозревала.
Я тяжело сглатываю и пытаюсь сесть, и мир тут же кренится набок.
— Уф. Нет. Хреновая идея.
Тэйн тяжело вздыхает, наклоняется вперёд и наливает воды из кувшина на столе. Молча протягивает мне кружку. Я нехотя беру.
Тишина между нами растягивается, густая и тяжёлая.
Я делаю глоток воды, горло пересохло. Держу жидкость на языке чуть дольше, будто она способна смыть вопрос, который назревает у меня в голове. В мозгу только туман обрывков вчерашней ночи: таверна, поддёвки Лиры, смех друзей, разбившаяся кружка, руки Тэйна, обнимающие меня. Связь, пульсирующая, как второе сердце.
И боги, что я вообще наговорила? Пальцы сильнее сжимаются вокруг кружки.
Тэйн проводит ладонью по челюсти, не отводя от меня взгляда.
— Ты не помнишь, да?
Паника быстро, низко вспыхивает где-то в животе.
— …Зависит. Что я должна помнить?
— Ты была пьяна, — он бросает на меня тот самый взгляд, от которого становится тяжело дышать.
— Да неужели, — фыркаю я.
— Ты говорила кое-что.
Желудок сводит.
— Люди много чего говорят, когда пьяны. Это не значит, что они всерьёз.
— Ты говорила всерьёз, — он сглатывает.
Его пальцы еле заметно сгибаются на колене, короткое острое движение, словно через него что-то полоснуло, прежде чем он успел это задавить.
Да чтоб тебя.
Да чтоб тебя за то, что остался.
Да чтоб тебя за то, что ты так хорошо меня знаешь.
Я уставилась на кружку, потом заставила свой голос звучать ровно:
— И что именно я сказала?
Впервые он сам отводит взгляд. Всего на секунду. Но я вижу вспышку колебания и то, как теперь его пальцы сжимаются там, где лежат на колене.
Вчера и правда что-то случилось. Что-то, что почувствовала и я. Но он не скажет.
А я не спрошу.
Вместо этого он шевелится, тянется к карману.
— Вот.
Я моргаю, когда он бросает что-то на кровать рядом со мной.
— Это…?
— От Лиры, — подтверждает он, до неприличия самодовольный. — Сказала, цитирую: «Если ты позволишь Амаре мучиться с похмелья без моего снадобья, можешь считать, что для меня ты труп».
— Ненавижу её, — стону я и снова падаю на подушку.
— Ты её любишь, — поправляет Тэйн.
Я прищуриваю один глаз и мрачно смотрю на него.
— Вы вдвоём просто бедствие.
Он усмехается, поднимаясь.
— Отдохни.
Тэйн направляется к двери. И у меня что-то сжимается в груди.
Он остался. Не просто в комнате. Не просто потому, что это его комната.
Он спал в кресле и следил за мной. Не из-за долга и не из-за связи. А потому, что сам этого хотел.
И это что-то во мне ломает.
Потому что при всей моей беготне, уходах от ответа и выстроенной дистанции Тэйн никуда не собирается уходить.
Я высыпаю травы в воду и вздыхаю.
Я в такой заднице.
«Ленук нашёл скрытые тексты, столь древние, что они едва держатся друг на друге. Он отдал свою жизнь, чтобы принести их мне. Спасибо тебе, мой старый друг. Пусть они помогут принести мир в наше царство…
