Зеленая клетка (ЛП) - Лоури Джес

— По дороге на свадьбу он рассказывал мне одну историю, — продолжаю я. — Сказал, что видел кое-что. Он собирался объяснить, что именно, но потом… потом… сама знаешь. Наверное, это глупость, но мне было бы спокойнее, если бы я проверила.

— И что же, по его словам, он видел? — рассеянно спрашивает Марина.

— Кое-что в хранилище.

Мгновение — и я завладеваю ее полным, безраздельным вниманием.

— Этого не может быть. Туда разрешено спускаться только Хранителям Записей, и вообще, — произносит она, и в ее глазах снова вспыхивает знакомый огонек, — Джонаса вчера здесь даже не было. Саймон был по уши занят подготовкой новых бланков для переписи. Самое время обновить данные, учитывая все эти свадьбы и Сборы Урожая.

Я хмурюсь. Джонас ясно дал понять, что заглядывал сюда вчера утром. Не верится, что Марина способна так беззастенчиво лгать мне в лицо. Хотя… очень даже верится.

— Саймон у себя? — Я бросаю взгляд на лестницу, ведущую на второй этаж.

— Его нет, но я передам, что ты заходила. — Она резко поднимается с места.

Я тоже встаю — вежливый рефлекс.

С натянутой улыбкой она хватает меня за локоть и подталкивает к выходу. Я едва успеваю перехватить ручку своего чемодана, пока она выставляет меня за дверь. Меня выпроваживают, и я ума не приложу почему. Возможно, лимит любезности Марины ограничен парой минут в день. Стоит сказать ей спасибо, что на сей раз она потратила их на меня.

На пороге дома она отпускает мою руку и опускает глаза. Когда же она снова вскидывает голову, темно-синий цвет ее радужек кажется почти черным. Она понижает голос до шепота и наклоняется ко мне:

— В записях говорится, что там, снаружи, можно выжить. Ты знала?

Мне кажется, я ослышалась.

— Что? — переспрашиваю я, чувствуя, как тело мгновенно наливается свинцом.

Марина демонстративно оглядывается по сторонам. Мы одни.

— Это есть в одном из старых текстов, который позволено читать только Хранителям Записей. Там высказывается гипотеза, что некоторые из тех, кто попал под Сбор Урожая, потенциально могут жить на вершине Стены.

— Час или два, — мой язык кажется неповоротливым и распухшим. — Может быть, день.

— Нет, я имею в виду — выжить навстречу вечности. — Она бросает взгляд через мое плечо вверх, туда, где высится Стена. Затем мимолетно касается моего запястья: — Мне нельзя об этом говорить, но… мы ведь почти стали сестрами.

Я только и могу, что беззвучно открывать и закрывать рот.

— Может, Джонас сейчас там, наверху. — Ее лицо прорезает улыбка. — Ждет, когда ты поможешь ему спуститься.

Одним плавным и точным движением Марина выталкивает меня в промозглый осенний воздух и с грохотом захлопывает дверь перед самым моим носом.

Я стою, оглушенная и растерянная. Я решительно не понимаю эту девчонку. Когда ко мне возвращается способность мыслить, эти мысли приходят под звуки колыбельной — той самой, которую бабушка напевала перед тем, как я ушла в лабораторию. Эта мелодия убаюкивала нас с Джонасом в детстве, ее знает каждый житель деревни. В памяти всплывает куплет:

Стена, вода, земля и солнце — вот наш дом, В Ноевой Долине мы по Домам, но в одном. Спой сказку мне, любимый, я на колени упаду, Молю я Небо: «Верни назад, рассеивая тьму».

Глава 12

Я швыряю чемодан в узкую щель между двумя коттеджами и мчусь к площади. Я забываю о своей скорби, о своей обиде, о самых благих намерениях вернуться в Дом Цзы — я буквально лечу к Вратам Эдема. Только те, кто приносит высшую жертву, и сопровождающий их почетный караул имеют право приближаться к Стене. Я знаю, что у меня такого права нет. Но, к несчастью для всех, я окончательно сошла с ума.

Джонас жив!

Или, по крайней мере, может быть жив, если я успею добраться до него вовремя.

У меня нет четкого нового плана. Никакого плана вообще нет. До разговора с Мариной я намеревалась найти убийцу матери и заставить семью Цзы страдать так же, как страдаю я. Но теперь? Что ж, надежда — опасная штука. Возможно ли, что Джонас там, наверху, жив и отчаянно пытается вернуться?

Я резко останавливаюсь перед самой Стеной. Я достигла невидимой границы — мои самые глубокие, укоренившиеся убеждения удерживают меня. Булыжники передо мной заметно темнее. Мало кто осмеливался ступать так близко.

Но ради Джонаса я обязана это сделать.

Я делаю робкий шаг вперед, сердце бешено колотится.

Я и подумать не могла, что когда-нибудь увижу Врата Эдема в такой близости.

Под виноградными лозами Стена вовсе не гладкая и не идеальная, какой я ее всегда воображала. Камень потрескался и выветрился, а толстые зеленые побеги, цепляющиеся за него, усыпаны шипами, как свадебные розы. Каждую колючку покрывает блестящий сок, напоминающий мне о моих противомикробных росянках в теплице. На мгновение я замираю, любуясь тем, как зеленые края листьев переходят в великолепный пурпур. За всю свою жизнь я не видела столь прекрасного оттенка фиолетового. Я запрокидываю голову. Стена уходит бесконечно вверх, растворяясь в тумане.

Я делаю еще несколько шагов. Теперь я достаточно близко, чтобы разглядеть взмывающую ввысь полосу серебряных панелей, которые улавливают священное Солнце и поднимают нашу корзину для Сбора Урожая к небу. Обе технологии настолько продвинуты, что это не укладывается в голове, но вполне логично, что наши Отцы-Основатели вложились в это — в нашу самую священную церемонию.

Ветерок колышет одну из лоз с фиолетовым отливом, обнажая отсутствующий кусок панели. Я ищу его глазами на земле, но ничего не вижу. Должно быть, панели разрушаются от старости, как и планшет, который ими управляет. Но даже без этого осколка я кожей ощущаю силу Стены — будто невидимые мягкие пальцы касаются моего тела, заставляя волоски на руках встать дыбом.

Что произойдет, если я коснусь Стены?

Или если я полезу по этим лозам на самый верх?

Насколько мне известно, никто никогда не пытался. Это не просто запрещено, это глупо. Одна из первых сказок, которую рассказывают детям в Долине, — о мальчике по имени Джек, который попытался залезть по лозам и забрался слишком высоко. Растение отслоилось от Стены, и Джек разбился насмерть.

Только дурак отважится на такое.

Ветер поднимается снова, на этот раз еще сильнее, с шумом терет лозы друг о друга. Этот шуршащий звук кажется похожим на голос. Кожа словно отделяется от мышц. Когда ветер переходит в порыв, лозы пускаются в пляс. Их шипы скребут по Стене, как ногти, оставляя маслянистые полосы и шепча… мое имя? Что-то первобытное внутри меня замирает, прислушиваясь.

Ро-о-о-зи-и-и-и…

— Джонас! — кричу я. Должно быть, в Стене есть трещина! Мой брат как-то спустился с той стороны и сейчас находится прямо напротив меня, зовет меня из-за Предела! Я должна добраться до него. Я бросаюсь вперед, ноги несут меня сами. Я протягиваю руку — кончики пальцев едва не касаются камня, — как вдруг мощный толчок отбрасывает меня в сторону. Я с силой падаю на спину, и у меня перехватывает дыхание.

Одним плавным движением Гриффон наклоняется, хватает меня за талию и закидывает себе на плечо. Прежде чем я успеваю среагировать, мы уже движемся. Я бьюсь в его хватке, дикая от ярости, пока он уносит меня прочь от Стены. Он заламывает мои запястья под углом. Не в силах ударить, я подаюсь вперед, чтобы укусить его. Он тут же прижимает другую руку к моей голове, твердо и без усилий удерживая ее на расстоянии. Я не могу причинить ему вреда, но горе лишило меня всякого достоинства, и поэтому я продолжаю щелкать зубами, как дикий зверь, пока он не бросает меня — тяжело и неуклюже — на землю, ровно в положенных двадцати футах от Стены.

— Тебе нельзя здесь находиться, — говорит он тихим голосом, оглядывая меня с ног до головы. — О чем ты думала, подходя так близко?

— Я слышала Джонаса! — кричу я.

Его брови взлетают вверх — не от гнева из-за моей глупости и не от жалости к моим иллюзиям, а от удивления. Он проводит рукой по лицу, чтобы скрыть это выражение, но уже слишком поздно. В моем сердце что-то взрывается.