Держаться на расстоянии. Контролировать чувства.
Я так чертовски ошибался.
И вдруг накрывает, сильнее, чем что-либо с прошлой ночи: как долго я жаждал этого. Как долго скучал по этому, даже не отдавая себе никакого отчёта. Не по битвам и не по победам. Не по силе и не по контролю, за который цеплялся, как за щит.
По этому.
По неподвижности. Теплу. По этому ощущению принадлежать кому-то.
Я слишком долго убеждал себя, что мне это не нужно. Что я этого не достоин. Что хотеть этого — слабость, особенно после того, что случилось с отцом.
Но теперь, с Амарой, свернувшейся у меня на груди, дышащей мягко и ровно, я понимаю правду. Я никогда не переставал этого хотеть.
Я просто разучился надеяться на это.
Я прижимаюсь к ней ближе, моя ладонь лениво скользит по её позвоночнику, и я думаю о том, когда она завладела моим сердцем. Задолго до того, как я это понял.
Это был тот поцелуй, который она подарила мне сразу после заключения связи с Кэлрикс, — поцелуй, будто удар молнии? Он почти вытянул из меня правду. Почти заставил признаться в том, что я чувствовал всё это время, пусть только в поцелуе.
Или тогда, когда она смотрела на меня с такой виной в глазах, в тот день, когда её Стихийная магия слилась во время спарринга и она ранила меня? После она смотрела на меня так, будто не могла вынести того, что сделала.
Или в ту ночь, когда я провожал её после ужина со знатью, и она доверилась мне, даже когда я сам себе не доверял?
Или, когда она уничтожила призрака Горганта — яростная, ослепительная — и потом улыбнулась мне так, будто важен был только я один?
Возможно.
Возможно, всё это вместе.
Но если быть по-настоящему честным… жестоко, без пощады честным… Это был день, когда я впервые её увидел. Она стояла одна среди обломков после своего Стихийного взрыва. В окружении страха и разрушения. Лицо открытое. Обнажённое.
Напуганная — и всё равно такая, чёрт возьми, неукротимая.
Красивая так, что это не имело почти ничего общего с чертами её лица и всё — с тем огнём, что горит внутри неё. С огнём, который до сих пор отказывается гаснуть.
Она получила моё сердце уже тогда. Задолго до того, как я это осознал, задолго до того, как осмелился хоть на тень надежды.
— Ты даже не знаешь, чем я был бы готов пожертвовать ради тебя.
Я медленно вдыхаю.
— Всё, Амара, родная. Я отдал бы тебе всё… если бы мог.
Но я не могу.
Потому что я больше не принадлежу себе. Я человек, связанный судьбой, которая однажды отнимет меня у неё. И я не знаю, переживу ли это.
Стоит мне закрыть глаза и я вижу их: тени, клубящиеся, пожирающие. И, боги, что, если однажды от меня останутся только они?
Связь вспыхивает раз — остро, болезненно, — будто чувствует мой самый страшный страх. Амара чуть шевелится у меня в объятиях, её дыхание на миг сбивается, потом снова выравнивается.
И всё же я не могу перестать к ней прикасаться. Потому что она настоящая, она здесь, в моей постели. Она — единственное, что удерживает меня в этом мире, когда всё остальное ускользает.
— Я люблю тебя, — шепчу я.
Сразу же в груди тяжело оседает чувство вины, как кусок железа. У меня нет права любить её. Нет права забирать у неё жизнь, привязывая её к этому проклятию. Но я слабый мужчина, полностью очарованный её духом.
Связь снова вспыхивает острой, электрической нотой, словно хочет, чтобы она услышала то, что я способен открыть только угасающей темноте. Она шевелится, тихий шёпот срывается с её губ, тёплый у меня на груди.
Я замираю.
Её ресницы дрожат, пальцы слабо шевелятся там, где лежат на моих рёбрах. Она не бодрствует, но и не полностью спит.
Сердце моё бешено колотится.
Слышала ли она меня?
Я остаюсь неподвижным, едва дыша. Потом медленный вдох, тихий выдох. Она снова устраивается у меня на груди, уходя глубже в сон. Ничего не осознавая. Я выдыхаю дрожащим дыханием, пальцы на её спине сжимаются в мягкий кулак. Это ближе всего к признанию из всего, что я позволял себе за последние месяцы.
И, боги, помогите мне, я ещё не готов к тому, чтобы она это услышала.
Я не знаю, что она сказала бы, узнай она, насколько глубоки мои чувства сейчас. Узнай она, что она разобрала меня по частям. Стала единственным, без чего я больше не могу жить. Впервые в жизни я хочу чего-то для себя, помимо конца этой грёбаной войны.
Её.
Снаружи мир ждёт нас: столица, архивы, тайны, которые нам предстоит открыть. Но сейчас я позволяю себе это. Я обнимаю её и позволяю себе падать.
Потому что сейчас, в эти ранние утренние часы, она — моя.
И если это чёртово проклятие заберёт меня — боги, прошу, пусть я сохраню это в памяти.
АМАРА
Я просыпаюсь медленно.
Комната всё ещё окутана ранней тишиной. Той самой, что ощущается как защита. Будто мир ещё не успел нас отыскать.
Первое, что я замечаю — тепло. Руки Тэйна вокруг меня, его объятие, прижимающее меня к нему. Его грудь под моей щекой поднимается и опускается в медленном, размеренном ритме. Знакомый запах дыма и кожи.
Запах, который стал домом.
Какое-то время я не двигаюсь. Позволяю себе притвориться, что за пределами этой комнаты нас ничего не ждёт.
Никакой дороги и пророчеств.
Никакого проклятия, тянущегося назад по крови и памяти.
Только это.
Только он.
— Ты проснулась, — бормочет Тэйн. Голос у него низкий, хрипловатый от сна, но в нём есть нечто иное. Нечто устоявшееся.
Я чуть шевелюсь, приподнимаю голову, чтобы посмотреть на него. Его дымчато-серые глаза встречаются с моими.
И, боги, они другие.
Маска, которую он всегда носит — военачальник, тяжесть, броня, — исчезла. Осталось что-то более устойчивое. Тихое. Потому что наконец — НАКОНЕЦ — он больше с этим не борется. Он больше не держится на расстоянии.
Я вижу это во взгляде, в том, как он смотрит на меня, уверенно, не отводя глаз.
«Моя».
— Доброе утро, — шепчу я, голос всё ещё густой от сна.
— Доброе утро, — отвечает он низко, ровно. — Помнишь, я хотел тебе кое-что сказать?
Ну вот. Времени он не теряет, больше не прячется за молчанием.
— Да. Что именно? — спрашиваю я, устраиваясь так, чтобы лучше видеть его красивое лицо.
Его пальцы двигаются у меня на спине, вычерчивая медленные, невольные узоры. Я тянусь к этому прикосновению, наслаждаясь его лёгкостью.
— О том, что я больше не собираюсь делать вид, будто это ничего не значит, — тихо говорит он. — О том, что я закончил пытаться убедить себя, будто могу это игнорировать.
Я медленно выдыхаю. Его взгляд держит мой — открытый… непоколебимый.
— О том, что я точно знаю, что это.
Я чувствую эту уверенность — в его руках, в голосе, во взгляде. Я всегда должна была быть здесь. Я всегда должна была быть его.
Есть много вещей, которые я могла бы сказать. Дюжина способов ответить. Но это — я. И даже сейчас, даже после всего — связи, проклятия, тяжести прошедшей ночи — я не могу удержаться.
Я ухмыляюсь.
— Значит, ты наконец признаёшь, что я тебе нравлюсь?
Его губы дёргаются. Я вижу это, почти-улыбку, почти-смех, почти-капитуляцию.
— Амара… — стонет он.
— Потому что, по-моему, это как раз то, что люди называют прорывом, Тэйн.
Я чуть шевелюсь, потягиваясь в его объятиях, моё тело всё ещё сплетено с его. И, боги, я не упускаю того, как у него перехватывает дыхание.
Его руки сжимают меня чуть крепче.
И… Это своего рода победа.
— Ты невыносима, — бурчит он.
Мои губы расплываются в улыбку.
— Я знала, что ты не устоишь передо мной, — говорю самодовольно.
Его грудь вздрагивает от низкого, неохотного смешка и, боги, этот звук… он тёплый. Настоящий. Тот звук, который, сам того не осознавая, ты жаждал услышать, пока он не разорвал тебя на части.
