Я остаюсь неподвижной, слушаю. Жду.
— День, когда погиб Кастиэль.
Сердце болезненно сжимается.
— Я говорил тебе, что мне тогда было восемнадцать. Что я был на том поле боя вместе с братом и отцом. Я стоял всего в нескольких шагах от Кастиэля, когда его сразили.
Он резко выдыхает, звук выходит рваным, будто он до сих пор видит это перед собой… и чувствует.
— Мы с отцом вернулись домой с его телом, — голос у него собранный, но я слышу трещину под поверхностью — тонкую, натянутую до предела. — Мама не закричала, когда увидела его. Не впала в ярость. Она просто… стояла. Молча.
Я почти вижу это: большой зал, дрожащий свет факелов, тяжёлый, удушливый запах горя в воздухе, и его мать, стоящая одна посреди всего этого. Неподвижная. Разбитая.
— Потом она упала на колени, — руки Тэйна крепче сжимаются вокруг меня, его тело напрягается рядом с моим. — И тогда я услышал, как она шепчет себе под нос.
— Что она сказала? — я чуть шевелюсь, прижимаясь щекой к его груди под другим углом.
Пауза, достаточно длинная, чтобы я почувствовала, как он вытаскивает это воспоминание из глубины, где оно было спрятано.
— Она сказала: «Это уже началось».
Слова пробегают по мне дрожью. Вдоль позвоночника. В груди. Оседая, как лёд, который застывает внутри.
Он снова выдыхает, звук острый, ломкий.
— Сначала я подумал, что она говорит о войне, — теперь его голос тише, отстранённее. — О том, что смерть Кастиэля будет значить для наших войск, для южных рубежей, — вдох, удар сердца. — Но теперь я знаю.
Я закрываю глаза, собираясь. Мне нужно услышать это, даже если правда уже режет грудь, как лезвие.
— Она говорила не о войне.
Ещё одна долгая пауза.
— Она говорила о проклятии.
Мои пальцы сжимаются на его груди. Я прижимаю его крепче, дыхание становится неглубоким.
Голос Тэйна даёт трещину, ещё одна прорезь в его выверенном самообладании.
— Я должен был понять это тогда, — шепчет он. — То, как она перестала спать. Как могла часами смотреть в пламя. Как тихо говорила сама с собой, думая, что её никто не слышит, — сквозь него проходит дрожащий выдох. — Как тени начали двигаться вокруг неё… даже когда она не звала их.
Я замираю. Потому что теперь понимаю.
— Она знала, — шепчет он. — Знала, что это идёт за ней.
А он знает, что теперь это идёт за ним. Страх прорывается в связь — сырой, острый.
— Она продержалась год, — голос Тэйна почти исчез. — Год, прежде чем это забрало её разум. Прежде чем она спрыгнула с башни.
В груди ноет. Я придвигаюсь ближе. Прижимаю ладонь к его груди. Чувствую, как сердце колотится под пальцами и держу руку там, удерживая его. Удерживая себя.
— И теперь ты думаешь, что это идёт за тобой, — шепчу я.
Его дыхание спотыкается о меня. Он не отвечает, и в этом нет нужды, мы оба уже знаем.
— Тэйн, — мой голос ровный, но под ним пылает огонь. Обещание, горящее в каждом слове. — Ты — не твоя мать.
Он молчит. Напряжённый. Неподвижный.
— Ты не сломаешься, — говорю я яростно, уверенно.
Я чувствую, как он утыкается лицом в мои волосы, будто пряча в них себя и свои страхи. Я прижимаю губы к его широкой груди, стараясь успокоить его… связь… себя.
— Мы разберёмся. У нас есть время. Вален сказал, что это ещё не безумие. Не сейчас. Я чувствую это каждой клеткой.
Он выдыхает, долго, медленно, звук обтёсан по краям усталостью. Но через связь я чувствую: он мне не верит.
А потом, так тихо, что я едва улавливаю:
— Я не знаю как.
Я чуть приподнимаю голову, сердце сжимается.
— Что «как»? — шепчу.
Он колеблется. Вдох. Ещё одна трещина в броне. Потом, мягче:
— Как позволить себе поверить, что это правда.
Я закидываю голову чуть сильнее, разглядывая его в лунном свете, как тени скользят по его лицу, как напрягается челюсть, будто он готовится к удару, который всё не падает.
— Всю жизнь ты готовился сражаться с этим в одиночку, — мягко говорю я.
— Потому что думал, что так и нужно, — челюсть у него напрягается ещё сильнее.
— А теперь? — спрашиваю я, едва слышно.
Он выдыхает медленно и тяжело, звук рвётся сквозь грудь.
— Теперь… — пауза. — Теперь я не знаю, что делать с тобой.
Уголки моих губ поднимаются в лёгкой, усталой улыбке — нежной, яростной и болезненной одновременно.
— Разберёшься.
И вдруг — сдвиг. Связь резко натягивается, остро, как удар. И через неё я чувствую его страх. Грубый. Обжигающий. Пронзающий его, как клинок, который не вытащить.
Ещё до того, как он заговорит — я уже знаю.
— Что, если с тобой что-то случится из-за этого грёбаного проклятия?
Слова вырываются из него. Это не голос Военачальника. Это голос напуганного, убитого горем мужчины, который уже слишком много потерял.
— Не знаю, — шепчу в ответ. — Но что, если связь поможет нам пройти через это? Такое тоже возможно.
Слова повисают между нами. Обнажённые. Честные. Без прикрас.
— Я не знаю, что нас ждёт. Не знаю, что сделает проклятие и что готовит будущее, — чуть склоняю голову, щекой легко касаясь его груди. — Но одну вещь я знаю точно…
Я чувствую, как его дыхание сбивается. Связь сжимается, крепнет. Я медленно обвожу круг на его груди:
— Мне не страшно.
Его пальцы мягко сжимаются у меня на спине. Дыхание, ещё минуту назад неровное, хриплое, теперь выравнивается. Между нами растягивается тишина, но теперь она мягкая. Утешительная. Как одеяло, сотканное из общего понимания и уставших страхов.
Веки начинают тяжелеть. Связь между нами гудит медленнее, подстраиваясь под моё замедляющееся дыхание.
Затем, тихо, почти нерешительно:
— Амара?
— М-м? — сонно мычу я.
— Ты засыпаешь.
— Не-а, — возражаю я, уже проваливаясь в сон.
— Засыпаешь.
— Ладно, расскажешь мне остальное утром… — бормочу я.
Пауза, тихий выдох у самых моих волос, тёплый. Мягкий.
— Хорошо. Спи, — шепчет он. Его губы касаются моей макушки — почти не поцелуй, почти как дыхание. Глаза смыкаются, тяжёлые от сна и ощущения безопасности.
— Буду, если ты тоже, — шепчу я.
Он не отвечает. Но его объятия крепче смыкаются вокруг меня. И я знаю, что этой ночью он не отпустит.
И я тоже.
ТЭЙН
Я просыпаюсь раньше неё.
В комнате всё ещё темно, первый утренний свет только начинает касаться краёв каменных стен. Лёгкий ветерок шевелит тёплый воздух, и где-то за открытым окном я слышу первые птичьи голоса — мягкие, неуверенные трели, разрывающие тишину ночи.
А Амара… боги, Амара. Моя прекрасная Амара.
Она всё ещё в моих объятиях. Её волосы, тёмные, как вороново крыло, рассыпались по моей груди, мягкие, шелковистые. Мои пальцы невольно скользят по этим прядям.
Я вдыхаю её. Запах полевых цветов, прогретых солнцем, и лёгкий, чистый аромат летнего воздуха держатся на её коже. Живая. Дикая. Удивительно успокаивающая, как ничто другое.
Боги, я не хочу шевелиться. Потому что здесь, в тишине, в хрупком пространстве между сном и пробуждением, я наконец чувствую себя дома.
Но я знаю… блядь, знаю… это не может долго продолжаться. Не для меня.
Не для нас.
— Ты ведь даже не понимаешь, что ты со мной сделала, да? — слова срываются, прежде чем я успеваю их удержать, едва слышным шёпотом в неподвижной темноте.
Но я не останавливаюсь. Потому что она не слышит меня. Потому что только так я сейчас способен это сказать.
— Я больше не побегу, — обещаю я.
И даже несмотря на то, что она спит… связь вибрирует.
Будто услышала.
Мои пальцы спускаются ниже, вдоль её спины, вырисовывая линии Стихийных знаков, спрятанных под моей, а теперь её, рубашкой.
Я так долго сопротивлялся этому. Так долго делал вид, что могу игнорировать то, что уже было неизбежным. Уговаривал себя, что она — отвлечение. Что я должен её защищать — от этого, от себя.
