Пробуждение стихий (ЛП) - Виркмаа Бобби

Он чуть откидывается назад, давая мне пространство дышать, думать.

— Силу можно дать. Можно отнять. С ней можно родиться. Её можно навязать, даже исказить. Но выбор? — он встречается со мной взглядом, ровным и уверенным. — Это другое. Это твоё. Всегда.

Вален позволяет тишине протянуться ещё на удар сердца, затем добавляет, ещё мягче:

— И выбор… выбор сильнее любого проклятия. Даже его.

Я дёргаюсь. Совсем чуть-чуть. Но он это замечает.

— Ты думаешь, что вас связала судьба. Что пророчество, связь, сила — ты ничего из этого не просила, — его голос остаётся мягким, но под ним ощущается тяжесть. — Но причина, по которой это имеет значение… причина, по которой это реально… в том, что ты остаёшься. Что он остаётся. В том, что вы продолжаете выбирать друг друга. Снова и снова.

Его слова падают, как тихие истины, заполняя пространство между нами.

— Эта связь могла начаться с магии. Но то, что её поддерживает, то, что делает её священной, — человеческое. Это ты. Вы оба.

Он говорит это, как истину.

Горло перехватывает. И прежде, чем я успеваю осмыслить сказанное, вопрос слетает с моих губ:

— Ты правда в это веришь, Вален?

Мой голос дрожит. Потому что какая-то тихая, отчаянная часть меня нуждается в том, чтобы ответ был «да».

Вален отвечает не сразу. Он всматривается в меня, и в его лице появляется что-то почти невыносимо доброе. А когда говорит, голос у него низкий и уверенный:

— Верю.

Он чуть подаётся вперёд, взгляд остаётся твёрдым. Он позволяет словам просто повиснуть в воздухе, простым и правдивым светом, как фонарь во тьме.

Я едва заметно качаю головой. А потом, ещё тише:

— Но ничего из этого не чувствуется выбором, Вален.

Мой голос низкий, более грубый, чем мне хотелось бы. Он надламывает тишину между нами.

Потому что как это может быть моим выбором, если связь выбрала меня? Если магия выбрала меня? Если пророчества назвали меня задолго до того, как у меня появилась возможность хоть что-то сказать?

Лицо Валена смягчается. Он не торопится с ответом. Просто смотрит на меня своими серебристо-голубыми глазами — так, как смотрят на тонущего, выжидая правильный момент, чтобы протянуть руку.

— Иногда, — тихо говорит он, — выбор не в том, что с нами случается. А в том, как мы это несём.

Он даёт словам осесть между нами, мягкой, неколебимой правдой. И хоть часть меня протестует, рвётся крикнуть, что это нечестно, что я никогда этого не просила, — глубже внутри я знаю, что он прав.

Дверь вдруг распахивается, разрывая тишину. Мы с Валеном одновременно оборачиваемся. В комнату возвращается Тэйн, шаг у него легче. Увереннее. За ним следуют двое из личного состава форпоста, каждый несёт по большому подносу с едой.

Богатый, насыщенный запах жареной курицы наполняет воздух, смешиваясь с тёплыми, землистыми ароматами овощей — моркови, тыквы, стручковой фасоли, щедро приправленных и ещё поднимающих пар.

Мой желудок снова подаёт голос. Громко.

Вален бросает на меня косой взгляд с тенью улыбки. Тэйн тоже это слышит. Его губы дёргаются, наполовину в усмешке, наполовину в облегчении, пока он возвращается к столу.

— Подумал, нам всем не помешает что-то посущественнее виски, — произносит он сухо, но тепло.

Подносы опускаются на стол, и будто бы сразу в комнате становится чуть менее тяжело.

«Это, безусловно, любопытно. Я предполагаю, что это «проклятие» может и не быть проклятием. Настоящие проклятия редки и обычно имеют более чётко очерченные границы. Я надеюсь найти больше сведений об этом, но признаю̀, что не знаю, где искать. Однако я твёрдо верю: когда оказываешься в тупике, нужно вернуться к азам — к базовым текстам о простейших лечениях, и посмотреть, что удастся открыть. Взгляд новичка часто замечает то, что мы упускаем».

— Дневники Валена.

АМАРА

После ужина и ещё нескольких тихих разговоров о нашем отъезде в столицу, мы идём в сторону покоев Тэйна. Он не спрашивал, останусь ли я на ночь, и я не спрашивала, можно ли мне.

Мы просто пошли вместе, бок о бок, будто так и было задумано.

Я обнимаю себя за плечи, словно мёрзну, хотя ночной воздух тёплый, густой от застоявшегося летнего зноя. Из-за двора доносится кваканье лягушек. Их низкие голоса тянутся сквозь темноту, ровные и странные.

Мы медленно пересекаем открытый каменный проход. Вокруг несколько солдат и служащих задержались небольшими группами и парами, негромко переговариваются, смеются, легко двигаются в позднем вечернем воздухе.

Будто мир не кренился набок несколько часов назад.

Мы проходим под арочным входом в приватное крыло. Здесь тише, темнее. Единственный свет — от редких факелов в настенных держателях, их колеблющееся пламя бросает длинные тени, танцующие по полу у нас под ногами.

Мы молчим. В словах нет нужды. Связь между нами гудит низко и ровно, как беззвучная привязь.

Я здесь. Я не уйду.

Чем дальше мы идём, тем тяжелее становится тишина, почти священная. Как пауза между ударами сердца.

Тэйн замедляется, когда мы подходим к его двери, и я чувствую, как он краем глаза смотрит на меня, проверяет, не предполагает. И я, не колеблясь, подхожу ближе, сокращая последний шаг расстояния между нами. Тэйн толкает дверь и жестом приглашает меня войти первой. Я подчиняюсь, вдыхая знакомый запах: дым, кожа и что-то более тихое под этим.

Дом.

Я бывала здесь раньше и не раз, но сегодня это ощущается, словно в первый.

Комната скромная, но обжитая. Тёмные деревянные панели, простая широкая кровать, потёртое кресло у камина. Сложенный плащ на спинке кресла. Аккуратно закреплённый на стене клинок.

Всё на своих местах.

И всё же воздух здесь кажется тяжелее. Напряжённее. Будто даже связь успела въесться в нутро этого пространства.

За моей спиной тихо щёлкает дверь. Я оборачиваюсь и вижу, что Тэйн смотрит на меня. Так, словно до сих пор не уверен, имеет ли он право этого хотеть. Хотеть меня.

Даже сейчас.

Что-то тёплое и болезненное сжимается у меня в груди. Этот мужчина, который ставит всё выше себя, до сих пор не позволяет себе поверить, что может иметь и нас тоже. Не говоря ни слова, я прохожу вглубь комнаты, позволяя тихой уверенности вести меня, чтобы показать ему, что может.

Но сегодня Тэйн не Военачальник. Не тот, кто командует армиями. Не тот, кто держит оборону. Не тот, кто не подпускает никого близко.

Сегодня он просто мужчина.

И боги, я никогда не хотела его сильнее. Это желание уже не острое и не судорожное, как было у лагуны. Оно глубже. До самой души. Притяжение, рождённое из всего, через что мы прошли, и из всего, что он наконец позволил мне увидеть.

— Хочешь искупаться?

Вопрос застигает меня врасплох. Я моргаю, поворачиваясь к нему.

Но он уже двигается, открывает ящики, движения быстрые и аккуратные.

— Я могу набрать тебе ванну, — предлагает он, голос низкий. Почти слишком спокойный. Он углубляется рукой глубже в ящик и вытаскивает то, что искал: мягкую, заношенную рубашку, которую я могла бы надеть как ночную сорочку.

Протягивает её мне, не поднимая глаз.

— Тебе нужна одежда для сна? — добавляет он, голос чуть грубее, словно он готовится к отказу даже в этом маленьком, простом предложении.

Я изучаю его, чуть склонив голову.

Тэйн не бывает неуклюжим. Он не бывает нерешительным. И всё же вот он — стоит с рубашкой в руках, отведя взгляд, неуверенный.

И, боги, я почти таю.

Этого я, разумеется, не говорю. С бедняги и так сегодня хватило. Так что, на редкость, я удерживаю свои поддразнивания при себе.

— Это было бы прекрасно, — говорю я, принимая рубашку с лёгкой улыбкой. — Лучше, чем спать в пропотевшей коже в разгар лета.

Ну ладно. Чуть-чуть поддразнивания.