Демонические наслаждения (ЛП) - Смайт Марго

Уиллоу продолжает тянуть меня, издавая звуки, похожие на ослиный рёв.

— Отпусти меня нахуй. Ты вообще представляешь, как сильно я тебя ненавижу? Как ты меня, блядь, достала, постоянно пытаясь говорить со мной о своих тупых личинках? С какого хуя ты решила, что мне это интересно? И твои ёбаные замечания про то, как я одеваюсь, и твои бесконечные напоминания, что я не из этой страны? Ой, зелёный чай, Роксана, это вы там в Польше пьёте? А как это будет по-польски, Роксана? Ой, какие мы, должно быть, странные для польской девочки, — передразниваю я её нытьё, а потом голос у меня становится жёстче. — Я из Румынии! Не из Польши! Десять ёбаных лет этого дерьма! — я пытаюсь вырваться, но хватка её коротких, унизанных кольцами пальцев оказывается на удивление сильной. — Мне поебать, что ты будешь делать, только отъебись от меня. Выкручивайся сама! И прекрати этот ёбаный шум, он тебя услышит, и ты нас обоих угробишь!

Не то чтобы они и так не доставляли мне удовольствие, но мои слова доставили бы мне ещё больше радости, если бы хоть как-то действовали на Уиллоу. Но она полностью не в себе. По её лицу вообще не видно, чтобы она понимала хоть слово из того, что я говорю.

Как это недостойно!

Мне тоже страшно, страшнее, чем когда-либо в жизни: конечности немеют от ужаса, руки дрожат. Но я не думаю, что когда-нибудь смогла бы вот так потерять контроль над собой. Люди, которые могут, отвратительны.

Я смотрю в зеркало над тумбой у раковины: в отражении виден длинный туалет, два ряда деревянных кабинок друг напротив друга на фоне потрескавшейся белой плитки. И мы с ней впереди, в нашем враждебном полуцепе. На моём лице написано, что с меня хватит.

Я с силой вгоняю колено Уиллоу в промежность. Приём работает против женщин так же хорошо, как и против мужчин, одна из немногих полезных вещей, которым меня научили в школе. Уиллоу наконец отпускает меня и зажимает руки между ног, задыхаясь и сгибаясь пополам. Как бы ни было приятно на это смотреть, я не трачу ни секунды. Резко развернувшись, иду к кабинкам, чтобы спрятаться в одной из них.

Но я делаю всего несколько шагов, когда позади раздаётся громкий хлопок, а следом почти сразу второй, оглушительный. По мне проходит резкая дрожь, словно холодный фронт разрезает воздух.

Медленно оборачиваюсь, настолько уверенная в том, что увижу, что, когда взгляд наконец упирается в картину передо мной, меня почти накрывает дежавю, ощущение, будто я проживала этот миг тысячу раз. Уиллоу распластана на полу, брызги её крови марают белизну плитки рядом с сушилкой для рук, а более крупная лужа молча расползается вокруг её безжизненного тела.

Эндрю, блядь, Уилсон в вельветовых брюках стоит над её неподвижным телом, пот блестит на его лысеющей голове. Как пара смоляных глаз, ствол его дробовика смотрит прямо мне в лицо. Ужас скручивается в животе, как клубок змей, вымоченных в кислоте.

Эндрю холодно смотрит на меня, прищурив один глаз у своего клювовидного носа, целясь в меня.

— Подожди! Подожди! — выдавливаю, поднимая руки в жесте сдачи, совершенно не представляя, что именно сказать, чтобы он не пристрелил меня на месте.

Взгляд цепляется за прямоугольную выпуклость в кармане вязаного платья Уиллоу.

— Дай мне стрельнуть у неё сигарету, — показываю на неё, не понимая, что именно хочу сказать, пока не говорю. — Я бросила два года назад, потому что Сайлас меня заебал своим нытьём, и, сука, как же я жалею, что бросила. Дай мне выкурить одну. Давай, Уилсон, я же не так уж много прошу.

Он молча смотрит на меня одно мгновение, ноги у меня грозят подломиться.

Но потом он опускает дробовик и резким движением головы даёт мне разрешение. Я, спотыкаясь иду к телу Уиллоу, если это уже тело.

Не могу решить, присесть ли рядом с ней на корточки или опуститься на колени, и в своей бешеной нерешительности делаю что-то среднее: неловко падаю на одно колено, а вторую ногу сгибаю перед собой. Колготки рвутся по вертикали прямо в паху, и я, по-дурацки, чувствую смущение. Я злюсь. На себя и на Уилсона. Он сейчас меня пристрелит. Я не обязана сохранять перед ним приличия. Даже если я от страха обделаюсь, а люди, уверена, в таких ситуациях так и делают, я не собираюсь краснеть из-за него. И так достаточно того, что он видит меня напуганной. Он не имеет права видеть меня ещё и униженной.

Пальцы у меня заметно устойчивее, чем раньше, когда я лезу в карман Уиллоу, нащупываю обёрнутую фольгой пачку и вытаскиваю. Меня накрывает новая волна тошноты, когда взгляд цепляется за маленькое багровое пятнышко на фольге, всего в сантиметре от большого пальца. Подавляю позыв к рвоте и вместо этого сосредотачиваюсь на том, чтобы достать сигарету, одновременно поднимаясь. На фольге остаются жирные отпечатки там, где касаются её мои пальцы.

Выпрямляясь во весь рост, насколько это вообще возможно, я фиксирую взгляд на Уилсоне.

И тут я замечаю, что с его глазами что-то не так: радужки темнее и больше обычного, а если приглядеться, по краю будто обведены красным. Он под наркотиками? Я не знаю, какое вещество могло бы дать такое. Я думала, расширяются только зрачки. И Уилсон последняя на Земле персона, от которой я бы заподозрила злоупотребление. И всё же это многое объясняет.

Даже если так, меняет ли это что-то для меня? Он, вероятно, ещё более нестабилен, ещё более непредсказуем. С ним сложнее говорить рационально. Но, возможно, на эмоциональном, инстинктивном уровне он поддастся легче. Может, и не важно, что я скажу. Как и с Уиллоу раньше, в этих четырёх стенах, с обезумевшим Уилсоном в качестве единственного свидетеля, у меня есть свобода говорить всё, что угодно. Всё, что захочется. Позволять словам слетать с языка не думая.

— Твою мать, приятель, ты просто оказал миру услугу, — киваю в сторону обмякшего тела. — Несносная баба, — мне удаётся выудить сигарету из пачки. — Жаль только, что я, похоже, не успею насладиться тишиной.

Зажав незажжённую сигарету губами, я взбираюсь на тумбу у раковины и откидываюсь спиной на зеркало. Расшнуровываю ботинки и даю сначала одному, потом другому с глухим стуком упасть на пол, и этот звук зловеще отдаётся в тесном помещении. Столешница слишком широкая, чтобы я могла удобно на ней развалиться, не высунув ноги наружу. Поэтому просто решаю: «да и хуй с ним» — и сажусь, согнув ноги в коленях перед собой, так что край тумбы впивается мне в ступни. Я прекрасно осознаю, что моё и без того короткое платье задралось ещё выше по бёдрам.

Моя пизда теперь выставлена напоказ перед Уилсоном, прикрытая лишь крошечными чёрными кружевными стрингами и тонкими колготками, шов которых проходит вдоль моей щели, словно приглашение. Впрочем, моя поза намеренна. Я могу только надеяться, что это зрелище спровоцирует его изнасиловать меня. Это дало бы мне ещё несколько минут, как минимум, и они могли бы стать решающими — успеет ли кто-нибудь (полиция, охрана, кто угодно) добраться сюда вовремя.

Я подношу зажигалку к кончику сигареты, прикрывая её ладонью. Глубоко затягиваюсь, и первый никотиновый удар проносится по всему телу, как электричество. Выдыхая, закрываю глаза.

— Так, сука, хорошо! — говорю я. — Мне не следовало бросать.

Уилсон смотрит на меня, не говоря ни слова, но что-то в его выражении лица меняется. Будто в нём что-то ожило: предвкушение или… любопытство. Неужели я заинтриговала его? Возможно ли, что я, может быть, смогу удержать его внимание достаточно долго, чтобы успела прийти помощь?

— Кого ещё ты достал? — спрашиваю я.

Пусть расскажет о своих завоеваниях. Мужчины всегда любят это делать, и не так уж важно, что это за завоевания: животные, рыба, аватары в компьютерных играх, коллекционные марки, игрушечные поезда, женщины, жертвы убийств… мужчины любят свою добычу. Они ничего не могут с собой поделать. Этот хищный инстинкт охотника вбит им в гены ещё с доисторических времён. Каждый мужчина — охотник. Каждый мужчина — хищник.

Я бы даже пошла так далеко, что сказала бы: мужское предпочтение очень молодых женщин связано не столько с женской фертильностью, сколько с уязвимостью. После определённого возраста мы, женщины, уже никогда не сможем в полной мере воспроизвести ту наивность с распахнутыми глазами, ту податливость наших юных лет, которая непреодолимо влечёт мужчин на первобытном уровне.