И вот что было по-настоящему странно: я не раздумывала, куда идти. Ноги сами понесли меня по темному лабиринту коридоров. Я шла, уверенно сворачивая за углы, обходя тумбочки и высокие вазы, словно делала это всю жизнь. Словно я здесь уже была. Эта мысль была пугающей и необъяснимой.
И с первого раза, без единой ошибки, я вышла на просторную, затемненную кухню. Огромную, с массивным деревянным столом и старинной плитой. Мое сердце сжалось от этого необъяснимого дежавю. Я знала, где тут выключатель, но не стала его искать. Лунного света, лившегося из большого окна, было достаточно.
На цыпочках я подошла к огромному холодильнику. Дверь открылась с тихим щелчком, и внутри зажегся свет. И я увидела... рай.
На полке, аккуратненько, стоял пластиковый контейнер. А в нем — пирожки. Аппетитные, румяные, с золотистой корочкой. Рядом лежали несколько яблок и сыр. А на дверце стояла полуторалитровая бутылка воды без газа. Мои руки сами потянулись к этому богатству. Еда. Спасение.
Мысли работали с животной скоростью. Заберу все. Сейчас, пока никто не видит. Украли меня — украду и я у них еду. Честный обмен. Я схватила контейнер и бутылку, прижала их к груди, как самые ценные сокровища, и захлопнула дверцу. В тишине кухни этот звук показался мне оглушительным. Замерла, прислушиваясь. Ничего. Только собственное сердце, отчаянно колотящееся где-то в горле.
Я уже было развернулась, чтобы бежать обратно в свою комнату-темницу, но мой взгляд упал на другую дверь, в противоположном конце кухни. Она была не до конца закрыта, а из-за нее вела вниз узкая, плохо освещенная лестница. В подвал.
Ледяной палец страха провел по моей спине. Не лезь. Иди назад, ешь, прячься. Это было разумно, правильно.
Но ноги будто приросли к месту. А в голове зазвучал тот самый, незнакомый мужской крик, что я слышала сквозь стену: «Мая, беги!» И детский плач.
Мной вдруг овладело странное, неконтролируемое чувство. Меня потянуло туда, вниз, словно на невидимом поводке. Любопытство, что сильнее страха? Или что-то иное, более древнее и инстинктивное? Я уже плохо контролировала свои действия. Разум протестовал, но ноги сами понесли меня к той двери.
Я толкнула ее, и та открылась, скрипнув на петлях. Воздух оттуда потянулся холодный, сырой, пахнущий землей, плесенью и... чем-то горьким, знакомым. Сердце ушло в пятки. Я медленно, ступая по скрипучим деревянным ступеням, начала спускаться.
Внизу была еще одна дверь. Простая, деревянная, без замка. Собрав всю свою волю в кулак, я толкнула и ее.
Передо мной открылось просторное подвальное помещение. В центре стоял огромный, величественный камин. Он был сделан из черного мрамора или гранита, и его покрывала сложная, изящная лепнина. В центре композиции была женщина. Ее лицо, прекрасное и скорбное, было увенчано терновым венком. В одной руке она сжимала засохшие, обвисшие лозы винограда что держали чаши весов. Другой рукой она прикрывала свои глаза, словно не в силах смотреть на что-то ужасное. Камин был потрясающе красивым и... абсолютно неуместным. Такое произведение искусства должно было быть в зале, а не в сыром, заброшенном подвале.
Я стояла, завороженная этой мрачной красотой.
— Ты кто такая?
Голос был хриплым, пробивающимся сквозь пелену лет и, как показалось, боли. Я вздрогнула так сильно, что едва не выронила контейнер с пирожками и бутылку. Сердце прыгнуло в горло и замерло там.
Медленно повернулась. В слабом свете, падающем с лестницы, я увидела его. Мужчину, прикованного цепью к стене. Он сидел, подогнув одну ногу под себя, а другую вытянув вперед. Длинные, спутанные черные волосы и такая же густая, неопрятная борода скрывали его лицо, делая невозможным определение возраста. Но сквозь эту волосяную завесу горели два уголька — живые, пронзительные глаза.
— Че молчишь? Новенькая, что ли? — снова прозвучал его голос, на этот раз с ноткой раздражения.
Я сглотнула комок страха, застрявший в горле.
— Я Агата, — прошептала я, и мой голос прозвучал слабо и неуверенно.
Он замер, его взгляд стал пристальным, изучающим.
— Повтори.
— Агата... — чуть громче выдавила я. — А вы?
— Агастус, — коротко бросил он. — Что ты тут делаешь?
Я перекатилась с пятки на носок, разглядывая его. Он был худым, до жути. Сквозь рваную, грязную рубашку проступали контуры ребер. Его руки, закованные в толстые браслеты с цепями, были в шрамах и ссадинах, словно он раз за разом пытался вырваться, разорвать стальные оковы плотью и костью.
— Меня сюда привезли против моей воли и держат тут... — ответила я, и голос мой дрогнул от нахлынувшей само жалости и страха.
— Даже так, — произнес он без особого удивления, будто это была обычная практика.
Что-то в его апатии задело меня за живое. Я сделала шаг вперед, потом еще один, и села на корточки напротив него, все еще сжимая в руках свою добычу.
— Я не знаю, с чем они, но я украла их из холодильника на кухне, — сказала я, открывая контейнер. Запах ванилина ненадолго перебил запах плесени. — И готова поделиться с тобой. Держи.
Я протянула ему один из пирожков. Он не взял, лишь усмехнулся, и в этом звуке не было ни капли веселья.
— Отравить меня хочешь?
— Зачем? — искренне удивилась я. — Я предлагаю тебе стать соучастником кражи, а не трупом. Но если ты не хочешь — я могу и все съесть.
— Попробуй сначала сама, — прищурился он.
Я пожала плечами, откусила от другого пирожка. Внутри оказалось вишневое повидло, кисло-сладкое. Я с сожалением выдохнула. Эх, с мясом бы... сейчас бы не сладкое трескать... Мысль была мимолетной, но от этого не менее жгучей.
— Ладно, — сказала я, протягивая ему свой надкусанный пирожок. — На, бери тот, что я откусила. Доволен?
В следующее мгновение мир перевернулся. Он двинулся с такой звериной скоростью, что я не успела даже моргнуть. Его рука, несмотря на истощение, была как стальной капкан. Он схватил меня за запястье, с такой силой рванул на себя, что я вскрикнула, и больно выкрутил мне руку за спину. Я чуть не закричала от пронзительной, жгучей боли, но он тут же прижал свою ладонь к моему рту, заглушив любой звук.
— А теперь говори правду, сука! Что они хотят выяснить? — его голос прорывался сквозь стиснутые зубы прямо в ухо. Его дыхание было горячим и частым.
От боли в выкрученной руке и дикого страха в глазах потемнело. Слезы сами потекли по щекам.
— Что тебе сказать? — захлебнулась я сквозь его пальцы. — Стой! Мне больно! Больно! У меня там шрам! Не надо!
Он замер.
— Где? — его голос потерял злость, в нем послышалась странная, напряженная заинтересованность.
Не отпуская до конца, он ослабил хватку, и его свободная рука быстро залезла под мою кофту со спины. Его пальцы, шершавые и холодные, нашли старый шрам прямо под лопаткой. След из беспамятного прошлого. От его прикосновения шрам будто вспыхнул изнутри, заныл старой, забытой болью.
И тогда он отпустил меня. Не толкнул, а именно отпустил, и схватил за плечи, развернув к себе. Его лицо было так близко, что я, наконец, разглядела его глаза. Карие, глубокие, полые от страданий, но в них горел какой-то странный, безумный огонь. Он впился в мое лицо взглядом, словно пытался увидеть что-то.
— Отпусти меня, псих несчастный! — вырвалось у меня, я вся дрожала от испуга и обиды. — Я тебе пирожок, а ты мне чуть руку не сломал!
Он задумался, его пальцы все еще впивались в мои плечи. Потом он произнес тихо, почти беззвучно:
— Как зовут твоих родителей?
Этот вопрос обжег сильнее, чем боль в руке.
— Я не знаю, я… не помню. — прошептала я, и голос мой снова дрогнул, но теперь от старой, детской боли. — Меня воспитывала женщина с десяти лет, до этого ничего не помню… Правда, отпус…
