— Тебя это касается в самую последнюю очередь, — прошипела я. — И не смей ко мне прикасаться. Никогда.
Я выскочила из комнаты, почти бегом пробежала по длинному, темному коридору, где когда-то смеялась с Мирой, сбежала по скользкой лестнице и вывалилась на улицу, под слепящий, безжалостный снегопад.
Холодный ветер бил в лицо, слепил глаза, гоняя по асфальту колючие, как иголки, снежинки. Я сделала глубокий, прерывистый вдох, пытаясь унять дикую дрожь в коленях и вытереть предательскую слезу, замерзающую на щеке. Теперь скорее домой. И постараться забыть все это, как самый страшный кошмар наяву.
Не успела я сделать и десяти шагов, отдаляясь от этого проклятого места, как ко мне с двух сторон подошли двое мужчин. Высокие, массивные, в одинаковых темных пальто, словно выросшие из самой метели. Они перекрыли собой ветер, снег и путь к отступлению.
— Агата Серова? — голос того, что был слева, был низким, безжизненным, как скрип двери в склепе.
Я похолодела, ощутив, как по спине побежали ледяные мурашки. Оборотни. И в метре от нас, призрачно возникнув из снежной пелены, стоял черный внедорожник с тонированными до состояния ночи стеклами. Черт. Черт, черт, черт!
Инстинкт самосохранения заставил меня мотать головой, я попыталась сделать глаза широкими и невинными.
— Юлия Цепнич. А что такое? Вы меня с кем-то перепутали.
Мужчины молча переглянулись. Один из них, тот же, что говорил, достал телефон, быстрым движением пальца вызвал на экране фотографию и показал другому. Тот почти незаметно кивнул. У меня в груди все оборвалось и провалилось куда-то в ледяную бездну. Черт. Они сверились. У них было мое фото.
В голове забил набат, громкий, панический, кричащий только одно слово — БЕГИ!
Я резко развернулась на 180 градусов, собираясь рвануть с места, отчаянно, куда глаза глядят. Но они были быстрее. Тот, что справа, схватил меня. Крепко, по-волчьи, так что боль, острая и безжалостная, прошлась по руке, отзываясь эхом во всем теле.
— Отпустите меня! — я закричала, начала брыкаться, вырываться, но его хватка была стальной, неумолимой. — Отпустите, я сказала! Кто вы вообще такие? По какому праву?
— Не дергайтесь, пожалуйста, — тот же безэмоциональный, ледяной голос. — Мы отвезем вас к господину Сириусу.
От этих слов меня вывернуло изнутри. Нет. Только не это. Только не к нему. Любая неизвестность была лучше, чем оказаться в его руках снова.
— Нет! Отпустите! Я никуда с вами не поеду!
Но меня уже не слушали. Второй мужчина легко, словно я была перышком, подхватил меня и перекинул через плечо. Мир перевернулся с ног на голову. И удар вышиб воздух. Мой живот прострелило болью…
Я билась и кричала, пытаясь привлечь внимание редких прохожих, но ветер и снег словно поглощали все звуки, а те, кто мелькал вдали, лишь торопливо отворачивались и ускоряли шаг. Никто не поможет. Никто не посмеет перечить Сириусу Бестужеву.
Он уже почти дотащил меня до зловещего внедорожника, как вдруг я услышала резкий, яростный визг резины об асфальт, заглушающий даже шум метели.
Приподняв голову, я увидела, как на дорогу, снося снежную насыпь, вылетела черная спортивная машина. Из нее, даже не заглушив ревущий двигатель, выпрыгнул он.
Сириус.
Вид у него был бешеным, нечеловеческим. Глаза горели ярко-алым, адским пламенем, болезненно ярким на его мертвенно-бледном лице. Взмокшие от снега и, возможно, пота белые волосы прилипли к высокому лбу. Он был здесь. И он был в ярости, какой я никогда не видела.
Я увидела, как его взгляд, пылающий, как раскаленный уголь, нашел меня в этой унизительной позе. Он рванулся вперед с низким, звериным рыком, который прорезал вой ветра и врезался мне прямо в душу.
Но мои похитители были быстрее. Тот, что нес меня, швырнул меня, как тюк, на заднее сиденье внедорожника. Они в прыжке вскочили на свои места, и машина рванула с места с таким визгом шин, что у меня заложило уши.
Но… что происходит? Почему он здесь? Почему он смотрел на них с такой же яростью, как и на меня?
В последнее мгновение, пока дверь захлопывалась, я успела увидеть, как Сириус в бессильной ярости схватился за ручку уже отъезжающей машины. Раздался оглушительный, душераздирающий скрежет когтей по металлу. И его крик. Нечеловеческий, полотняный, полный такой боли и ярости, что он врезался мне в память навсегда, жгучим клеймом.
Мы понеслись по заснеженной улице, оставляя его одного посреди метели, одну-одинешеньку с его бешенством. В тот момент, глотая слезы и пытаясь отдышаться на холодной кожаном сиденье, я поняла окончательно и бесповоротно: эти двое забрали меня против моей воли. Но они не были посланы им.
Меня похитили. И теперь везут в неизвестность, которая, возможно, страшнее, чем любая ярость Сириуса.
Дрожь становилась неконтролируемой. Я посмотрела на их непроницаемые спины, на затылки, и дрожащим, сорванным от крика голосом спросила:
— Куда вы меня везете?
Один из них, тот, что был на пассажирском сиденье, медленно, почти театрально, повернулся. Темные очки съехали у него на переносицу, и я увидела его глаза. Желтые. Как у хищной птицы. Холодные, пустые, лишенные всякой эмпатии. В них не было ни злобы, ни удовольствия. Только приказ. Слепая исполнительность.
— Не задавайте лишних вопросов, Агата, — произнес он, и его голос был таким же безжизненным, как взгляд. — Целее будете.
Я молча смотрела в окно, пытаясь запечатлеть в памяти каждый поворот, каждую примету на дороге, но это было безнадежно. Машина петляла, словно пытаясь окончательно запутать и вывести из строя мое и без того перегруженное страхом сознание.
10. Память
Снег хлестал по стеклу, превращая мир за ним в мелькающую белую пелену. Единственной зацепкой, щелкнувшей в памяти болезненной искрой, стала знакомая заправка на самой окраине города. На которой меня нашли десять лет назад. Беспомощную, ничего не помнящую девочку. Сердце упало, застряв где-то в ледяном комке под ребрами. Они везли меня за город.
В душе, и без того изъеденной тревогой, поселился новый, первобытный страх — страх безымянной могилы в заснеженном лесу, где тело твое растает весной вместе со снегом, и никто, никогда не узнает, что с тобой случилось. Я сжала пальцы в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, пытаясь болью заглушить панику.
Но через какое-то время, показавшееся вечностью, мы свернули с главной дороги на ухабистую, занесенную снегом аллею и вскоре остановились перед массивными чугунными воротами.
Они с скрипом открылись, пропустив нас на территорию. Взору открылся мрачный, величественный особняк. Он темным силуэтом вырисовывался среди голых, скрюченных ветвей многовековых деревьев. Казалось, сама природа здесь замерла в тоскливом ожидании. Веяло тоской и пустотой.
Машина заглохла. Меня грубо вытащили за руку, толкнув по обледенелой дорожке к крыльцу. И там, на ступенях, поджидал он. Мужчина в белом парадном пальто. Его фигура, прямая и неумолимая, казалась центром этого ледяного мироздания. Я узнала его, именно он был в то раннее утро возле роддома.
Я оглянулась, оценивая ситуацию с холодной, отчаянной ясностью. Бежать? Куда? Глухой лес, сугробы по пояс, и… оборотни. Шансов не было. Ноль.
— Здравствуй, Агата, — его голос был ровным, вежливым, но в этой вежливости сквозила стальная власть. — Меня зовут Игнат Громов. Я верховный судья Арбитров.
— По какому праву ваши люди похитили меня? — выпалила я, заставляя голос не дрожать, хотя колени предательски подкашивались.
— Вам необходима защита от Альфы Сириуса Бестужева, — ответил он, как будто объявлял погоду.
— Мне не угрожает наследник клана сибирских волков, — попыталась я парировать.
— Он больше не наследник, — поправил меня Громов, и в его глазах мелькнуло что-то острое, колючее. — Сириус Бестужев официально признан главой клана. И нам поступила информация о том, что между вами была… связь.
