Я протянула ему ключи. Он взял их с той же звериной быстротой, но на этот раз его движения были выверенными и точными. Он подобрал нужный ключ, вставил его в замок на наручниках. Щелчок прозвучал оглушительно громко в подвальной тишине. Он повторил действие со второй рукой. Когда тяжелые стальные браслеты с грохотом упали на каменный пол, он замер, закрыл глаза и выдохнул. Выдох был долгим, счастливым, полным блаженства, как у человека, впервые за долгие годы сумевшего распрямить спину.
Он посмотрел на меня, и в его глазах было что-то новое — ясность, решимость.
— Они спрашивали о тебе что-то? — снова спросил он, вставая и растирая изуродованные запястья.
— Нет, — покачала я головой. — Они сказали, что держат меня из-за того, что за мной охотится оборотень.
— А за тобой охотится оборотень? — он нахмурился и, прихрамывая, сделал шаг ко мне. Только сейчас я поняла, какой он высокий. Почти как Бестужев. Сейчас он был истощен до тени, но если представить его здоровым, накормленным... В нем чувствовалась та же хищная мощь.
— Не думаю, что прям охотится... — смущенно пробормотала я, отводя взгляд. — Нас кое-что связывало в прошлом. Не более.
Не буду говорить, что беременна. Эту тайну не доверю никому. Пока никому.
Он внимательно осмотрел меня с ног до головы, словно сверяя с неким внутренним образцом, и кивнул, словно удовлетворившись ответом. Потом подошел к камину и начал закидывать туда охапку дров, сложенных неподалеку. Я в панике покосилась на дверь.
— Что ты делаешь? Надо бежать!
— Мы не можем, — его голос был спокоен. — Пока не снимем печать — мы останемся в этом подвале.
Он взял одно из поленьев, массивное и сучковатое, и быстрым шагом подошел к двери. Резким, точным движением он просунул его между ручками, надежно зафиксировал выход. Потом вернулся к цепи, все еще болтающейся на стене. Он уперся ногой в стену, схватился за звено и, с коротким усилием, с глухим скрежетом вырвал крепление из камня. Я стояла с открытым ртом, едва не уронив челюсть. Он мог выбраться в любой момент? Но сидел тут? Зачем?
— Почему сразу так не сделал? Ты же мог! — вырвалось у меня.
— Не мог, — он повернул ко мне свои сломанные наручники. Внутренняя их сторона была покрыта сложной гравировкой, которая сейчас тускло поблескивала в свете пламени. — Это печать. Она ограничивает нас. Не только физически. Она глушит силу, привязывает к месту.
— Нас? — не поняла я.
— Тебя и меня, — его взгляд был серьезным.
Он окончательно спятил. Бредит. Я почувствовала, как внутри закипает раздражение, смешанное со страхом.
— Я же сказала, ты путаешь меня с кем-то!
Он скептически поднял бровь, и его пальцы потянулись к вороту его грязной, изорванной рубашки. С сильным рывком он стащил ее с себя, обнажив торс. Ребра выпирали, кожа была бледной и покрытой старыми шрамами, но он откинул длинные черные волосы и повернулся ко мне спиной.
Мое сердце пропустило удар, замерло, а потом пустилось в бешеную скачку, как испуганный заяц. Прямо под его левой лопаткой, в точности как у меня, был шрам. Не просто шрам, а такой же рисунок, такой же след. Грязный. Болезненный.
Пока я стояла в оцепенении, не в силах издать ни звука, он быстро защелкнул освободившиеся наручники на ручках двери, создав дополнительную преграду. Ключи он засунул в карман своих рваных штанов.
— Откуда... откуда он у тебя? — прошептала я, делая шаг к нему.
Он не ответил, сосредоточенно закидывая в камин остальные дрова. Он внимательно осматривал каждое полено, даже принюхивался к нему.
— Его поставили мне тут, чтобы ограничить. Чтобы я не мог использовать свой дар.
— А у меня он тогда...? — я коснулась собственной лопатки сквозь ткань кофты.
— Да, тоже, — он бросил в огонь последнее полено и выпрямился. — Они сделали это здесь. В этом доме.
— Я не понимаю... — голова шла кругом. Слишком много информации, слишком много безумия.
— Ты все вспомнишь, как только я сниму печать, — сказал он тихо, но твердо.
Он подошел к груде хлама в углу и вытащил оттуда длинный железный прут. На его наконечнике была объемная, стилизованная буква «А», окруженная сложным, переплетающимся знаком. Он сунул прут прямо в сердцевину разгорающегося пламени.
Я стояла и не могла поверить в происходящее. Этот незнакомый, дикий мужчина назвал меня чужим именем, и у него был такой же шрам, как у меня. В голове все смешалось — страх, недоверие, и какая-то странная, щемящая надежда.
— Кто я? — тихо спросила я, глядя на его профиль, освещенный огнем.
Он повернул ко мне голову, и его глаза смягчились.
— Моя сестра.
Я зажала рот ладонью, чтобы не закричать. Слезы снова подступили к глазам. Сквозь стиснутые, трясущиеся пальцы я прошептала:
— Но как? Почему ты...?
— Я все расскажу. Только давай сначала снимем печать.
Он вытащил прут из огня. Наконечник раскалился докрасна, от него исходил волнами жар. Он протянул его мне. По моему телу пробежала волна тока, в голове стало глухо, словно кто-то выключил звук. Дальнейшее я делала не по своей воле. Рука сама потянулась и взяла прут. Мною управляла какая-то посторонняя сила, древний инстинкт, который я в себе не подозревала. Я по своей воле никогда.... Никогда бы не смогла приложить раскаленное железо к спине другого человека.
Он повернулся ко мне спиной, указав на шрам.
— Делай. Быстро.
Я зажмурилась и с силой прижала раскаленный знак к его коже. Раздался шипящий звук, и запах паленого дерева заставил меня содрогнуться. Он зашипел сквозь стиснутые зубы, его тело напряглось от боли, но он не отпрянул.
— Я... я не хотела! Боже! Я тебе... — я отшатнулась, выпуская прут, чувствуя, как меня сейчас вырвет.
— Тихо, тихо! — он обернулся, его лицо было бледным, но он улыбался сквозь боль. Мужчина приобнял меня одной рукой, погладил по волосам. — Снимать ее больно, она не прожигает плоть. Больно только, если в тебе эта дрянь долго. Не переживай. Там даже крови нет.
Я вырвалась из его объятий и посмотрела на спину. Он был прав. Черный, грязный след от шрама исчез. Осталась лишь чистая, бледная кожа. Не было ни ожога, ни крови. В голове не укладывалось, как такое вообще возможно? Пруд был раскалённым докрасна… Но не оставил и следа, даже шрам и тот исчез.
Мы простояли так какое-то время, а я все не могла поверить своим глазам. Я точно видела, как дымилась под моими пальцами его спина, слышала его сдавленный стон, но не было и намека на физическое повреждение.
Он повернулся ко мне, его взгляд был твердым.
— Снимай кофту. Сейчас будем снимать ее с тебя.
Я отступила на шаг, охваченная новой волной страха.
— Может... может, не надо?
Он покачал головой.
— Надо. Это важно. Я один не справлюсь без тебя.
Я посмотрела в его глаза. Настойчивые, полные какой-то безумной надежды. И решилась. Если он прав, то это может быть единственным шансом.
— Я... я беременна, — выдавила я, опустив глаза и сжимая край свитера. — Это навредит ребенку?
Он сжал челюсти. Его взгляд стал пронзительным, он будто пытался заглянуть мне в душу.
— Ребенок от человека?
Я покачала головой, не в силах поднять на него взгляд.
— Нет. Он от оборотня.
Мой вновь обретенный брат тяжело выдохнул.
— Тогда тебе лучше сделать это сейчас. В пепле, который эти ублюдки затолкали нам в раны, был аконит. Твой ребенок может пострадать, если мы не уберем эту гадость.
От этих слов мне стало по-настоящему страшно. Аконит. Яд для оборотней. И он был внутри меня, в моей крови, в крови моего ребенка. Решение было принято.
