Дрожащими руками я повернулась к нему спиной, стянула кофту и убрала волосы с шеи и спины. Я зажмурилась, готовясь к агонии.
— Готово, — прошептала я.
Боль была мгновенной и всепоглощающей. Это было ощущение, будто мне на живую плоть вылили раскаленный металл. Белая, ослепляющая вспышка в мозгу. Я чуть не заорала, мое тело выгнулось, и я почувствовала, как теряю равновесие, ноги подкосились. Но боль так же внезапно прекратилась, сменившись странным, пронизывающим холодом. Я почувствовала, как он перехватывает меня за талию, не давая упасть.
Помогая мне надеть кофту обратно, он усадил меня на пол и снова прижал к себе. В моей голове стоял оглушительный шум, как от водопада. А потом... потом будто прорвало плотину.
Картины, звуки, запахи, эмоции — все нахлынуло разом, сокрушительной лавиной. Я вспомнила. Все.
Я вспомнила маму — ее нежные руки и теплую улыбку. Вспомнила папу — его строгие глаза, но всегда добрые, когда он смотрел на нас. Вспомнила своего старшего брата-бездельника и сорванца, который вечно попадал в истории. Вспомнила, как в детстве не могла выговорить его имя «Агастус» и дразнила его «Агат», потому что он вел себя как настоящий гад. Я вспомнила, кем была наша семья. Громовы. Дети верховного судьи Мирослава Громова. В нас текла кровь самых сильных арбитров, и в нас же дремал могучий, страшный дар — дар Судить. Нас с детства готовили к этой ответственности, вдалбливая знания и законы.
И я вспомнила ту ночь. Ночь, когда я потеряла все. Крики. Выстрелы. Плач. Я видела, как падал мой отец, как маму столкнули с лестницы и она больше не встала. Я помнила, как меня саму, маленькую и перепуганную, затащили в этот дом когда я пыталась сбежать. В этот подвал. Меня приковали к стене и неделю пытались заставить снять печать с их лидера — моего дяди, Игната Громова. Они обещали, что если я сниму печать безмолвия, которую отец наложил на него, то меня отпустят к маме и папе и накормят. Они не знали, что я видела, как они их убивали.
В итоге им надоело ждать. Они поставили на мне печать, метку, выжигая мою память и мой дар аконитовым пеплом. Но мой дар боролся. Я не сразу началать терять крупицы себя. Постепенно все важное погружалось в черную пелену сознания.
В ту же ночь в подвал пробрался он. Мой брат. Похудевший, изможденный, с безумием в глазах. Он помог мне бежать, заплатив за это собственной свободой. Он отвлек их, а я, маленькая и перепуганная, уже почти забывшая все выбежала на улицу и бежала, бежала без оглядки, пока не упала без сил на какой-то заправке. И все забыла.
Мои тюремщики, видимо, надеялись, что, потеряв память, я соглашусь, не ведая что творю, соглашусь снять печать с этого ублюдка, освободив его дар. Вот только мой брат оказался быстрее. Его, уже совершеннолетнего, было невозможно заставить с помощью печати потерять память. Он уже вошел в полную силу своего дара. Его можно было ограничить, запереть, пытать, но стереть личность, как сделали со мной, они не могли.
Я подняла взгляд на своего брата, на этого исхудавшего, заросшего человека, который долгие годы провел в этом аду ради того, чтобы я была свободна. И я разревелась, уткнувшись лицом в его грязную, длинную бороду.
— Сколько же ты здесь просидел... — рыдала я. — Взаперти, как собака на цепи...
Он поглаживал меня по спине, его голос был тихим и усталым, но в нем появилась сталь.
— Все будет хорошо, малышка. Мы справимся. Мы сможем отсюда сбежать. Этот дурак Игнат убрал из своего штата всех сильных арбитров и окружил себя оборотнями.Зная, что у меня дар замечатан. Он думал, что ты умерла. Небось не смог узнать тебя теперь. Он боится нас, боится настоящей силы.
Я подумала о том, что он действительно дурак. Он надеялся, что мы никогда не сможем вернуть себе силу и он будет в безопасности под защитой наемных зверей. Но он просчитался.
Я вытерла слезы. Боль ушла, ее сменила холодная, острая решимость. Моему ребенку больше не угрожала опасность от той отравы в моем теле. Одной проблемой стало меньше. Сейчас главное — добраться до дома, до мамы... До женщины, которая вырастила меня. Она, скорее всего, уже дома и сходит с ума от беспокойства. Телефон у меня с собой. Как только поймаю сеть, вызову такси, и мы уедем отсюда как можно дальше. Надо только выбраться из этого леса.
Мы встали. Брат снял наручники с дверных ручек и отодвинул полено. Осторожно, приоткрыв дверь, он прислушался. Тишина. Никого. Мы вышли в коридор. Я вглядывалась в потолок и стены — вроде бы, камер не было. Он схватил меня за руку, и мы, крадучись, как тени, пошли не к парадному выходу, а вглубь дома, к черному ходу.
Он был практически голый. На нем были только рваные, грязные штаны по колено. Он был босиком. На улице стояла зима, морозная и безжалостная. На мне же был только тонкий свитер и лосины, на ногах — кроссовки. Холодно, но пережить можно.
— Ты замерзнешь, — прошептала я, с ужасом глядя на его босые ноги. — У тебя нет вещей!
Он покачал головой, и в его глазах вспыхнул озорной огонек, так знакомый мне из детства.
— Даже если я заболею, это будет херня по сравнению с тем, чем пахнет свобода, малышка.
Я кивнула, сжимая его руку. Мы вышли на задний двор, на мгновение замерли, оглядываясь, и потом, не сговариваясь, рванули в темную чащу леса, что подступала к самой границе участка.
Неслись, не разбирая дороги, проваливаясь в сугробы по колено, спотыкаясь о корни и ветки. За спиной, в доме, вдруг зажегся свет, и через секунду оглушительно завыла сирена, разрывая ночную тишину. Это заставило нас ускориться. Мы влетели в темные, заснеженные дебри, утопая в снегу, и помчались, не оглядываясь, выжимая из себя все соки.
— Сбежали! Держите их! — донеслось сзади.
Я запыхалась, горло горело от нехватки воздуха, ноги отказывались слушаться. Брат быстро выдыхался, его силы, подорванные годами заточения, были на исходе. Но я его не брошу. Я только что обрела его. Схватила его за руку и из последних сил потянула за собой.
Мы бежали дальше, уже почти ничего не соображая от усталости и страха. Впереди, сквозь шум крови в ушах, я начала различать чужие голоса и звук машин. Крики сзади тоже приближались. Неужели нас окружили?
Мы сбили с ног какую-то низкорослую елку, и вдруг совсем рядом, прямо над ухом, раздался хлопок. Выстрел. Черт! Мысли скакали в паническом танце. Горло жгло, ноги были ватными и онемевшими от холода. Казалось, еще немного — и мы рухнем без сил.
И в тот момент, когда надежда уже почти иссякла, я увидела в чаще того, кого не ожидала увидеть совсем.
Бестужев.
Он стоял всего в двадцати метрах от нас, запыхавшийся, его белые волосы были растрепаны, а глаза горели ярко-алым, адским пламенем. Он выглядел так, будто только что сам пробивался с боем через этот лес. Увидев меня, он метнулся вперед.
Плевать. Плевать, что он думает, плевать на нашу прошлую боль. Одна мысль билась в моей опустевшей голове: пусть он мне поможет. Только бы помог. Спасет нас.
Я из последних сил тянула за собой брата, который уже почти не двигался. А потом я заметила за спиной Сириуса множество других фигур — его оборотней. Они шли сюда, окружая нас.
Брат, тяжело дыша, прошептал мне на бегу:
— Это и есть тот оборотень, который охотится за тобой? Не он ли отец твоего ребенка?
Я не успела ничего ответить. Сириус уже был рядом. Он подхватил меня на руки, легко и властно, вырывая мою руку из слабеющей хватки брата. Он впился в меня быстрым, яростным взглядом, осматривая с ног до головы, и потом, дико, по-звериному, втянул носом воздух, улавливая мой запах.
Я даже рот открыть не успела, чтобы что-то сказать, как он резко развернулся, заслонив меня своим телом.
И в тот же миг я услышала новый выстрел. Глухой, влажный. И увидела, как в замедленной съемке с обратной стороны плеча Сириуса, прямо у меня перед лицом, брызнула алая струйка крови.
