Потому что в этом мире заботы вообще почти не осталось. Каждой страх застелил глаза, говорят, тогда уже все равно кто между твоих ног, но я не хочу в такое верить.
Я быстро киваю, задвигая за собой брезент, чтобы прикрыть вход в подвал. Немного успокаиваюсь, потому что даже если меня и поймают патрульные – я чистая. Им не на чем меня ловить. Впервые за очень долгое время.
Думаю вернуться в свое убежище, но успеваю пройти лишь к соседнему дому. Чья-то крепкая рука хватает за запястье и до боли стискивает, затягивает в переулок.
Едва успеваю дернуться, когда вторая рука мужчины сжимает мое горло. Вдавливает меня в стену.
На меня с насмешкой смотрят голубые глаза сына коменданта.
Официально он работает пекарем, но на самом деле просто заведует пекарней и без конца жрет – такое его дело.
Оззи Эдвардс – тридцатилетний тучный мужчина со свисающими щеками. Похож на откормленного бульдога. Его брюшко выступает над резинкой штанов. В округе уже нет одежды, подходящей ему по размеру, до всего случившегося в этих домах не жило никого столько же толстого. А он все жрет.
Мне бы не было до этого дела, но дети общины голодают.
- От-пус-ти, - выдавливаю из горла по слогам, смотря на него с нескрываемой брезгливостью.
Он учел свою прошлую ошибку, поэтому сжимает ногами мои бедра. Чтобы не дала ему коленом по яйцам, как в тот раз. Но в моих мыслях он уже давно зарыт лицом в землю – ищет трюфели, как и подобает свинье.
- Ты грязная воровка, - выплевывает Оззи возле моего лица, и я морщусь из-за запаха, исходящего из его рта, - знаешь, что отец учил меня делать с такими, как ты? – спрашивает с ехидной интонацией, выкрикивая гласные.
Я просчиталась. Думала, он не выйдет во внешний круг, даже если и поймет, что хлеб украла я. Наша часть города считается опасной, потому что от иных нас отделяет всего одна стена. Такие, как Оззи, редко тут показываются.
- Позорится, тряся сиськами, которые ты себе откормил? – переспрашиваю через сцепленные зубы.
- Сейчас я займу твой рот кое-чем другим, - визжит толстяк и с силой надавливает на мои плечи, заставляя упасть перед ним. В колени впиваются острые камешки.
Его пальцы, похожие на сардельки, тянутся к ремню на штанах прямо перед моим лицом, расстегивают ширинку. Живот трясется. В нем что-то урчит. Брюхо будто живое отдельно от Оззи.
Я осторожным движением тянусь к ножу, спрятанному под резинкой шорт, смотрю на Оззи из-под бровей. За нападение на сына коменданта меня накажут.
Прекрасное будет наказание. И уж точно оно того будет стоить.
Впервые пострадает он, а не одна из тех проституток, которых он избивает. Я знаю, что после его визитов бабочки днями приходят в себя. Побитые, с вырванными зубами. Некоторые никогда не возвращаются.
А тогда мы оба улавливает щелчок затвора.
К затылку Оззи приставляется автомат. Слышится сумрачный голос владельца оружия:
- Или отойдешь от нее, или твои мозги окажутся на стене.
Глава 3
Оззи вздрагивает, поднимает вверх обе руки и осторожно поворачивается на звук голоса.
Вжимаясь в стену, я поднимаюсь на ноги. Выглядываю из-за плеча толстяка, чтобы увидеть, кто там.
Пальцы с рукоятки не убираю. В случае чего мне понадобится всего секунда, чтобы достать лезвие.
- И чем же ты собрался занять ее рот? – слышу вкрадчивый, но полный раздражения голос одного из патрульных.
Я хорошо его знаю – узнаю голос.
Димитрий появился в городе полтора года назад, вместе с сестрой. Никто не знает, как они выживали снаружи все эти годы. Его сестру звали Микой, и год назад она бесследно исчезла.
Может, сама вышла за стену или кто-то ей помог. Даже останков не нашли.
Мы говорили с ней всего пару раз, но она всегда со мной здоровалась. Вечно улыбалась. Откуда-то знала мое имя.
Бросаю на Димитрия напряженный взгляд.
Одно дело – самой припугнуть Оззи, но совсем другое – попасться патрульному. Этот ни разу не сдал меня коменданту, но все равно я ему не доверяю. Я не доверяю никому.
В наши времена люди сдают друг друга за крошку хлеба.
Димитрий громадный мужчина, один из тех, кто вечно ходит в камуфляжных штанах. Его волосы завязаны в низкий хвост, а лицо покрыто многодневной щетиной. По этой бороде, торчащей во все стороны, я его и узнаю.
- Так вот, кто ее покрывает, - выплевывает Оззи, продолжая держать руки поднятыми. Его высокий голос пружинит от жира, который он тщательно наращивал годами, как на батуте, - что, ноги раздвинула и теперь защищаешь ее?
Мне все равно, что он говорит обо мне. Слова ничего не значат. Я девственница и такой останусь до смерти.
- Закрой свою пасть, - хрипит Димитрий и опускает дуло ко рту толстяка.
- Ты ничего мне не сделаешь, иначе мой отец тебя уроет, - зубоскалит Оззи, - вы все тут его боитесь, как мыши. И как крысы. Давай, нажимай на курок. Хочешь же отомстить за сестренку?
На последних словах, когда насмешка срывается с губ Оззи, глаза Димитрия вспыхивают лютым гневом. Палец на курке напрягается.
Я стискиваю рукоятку ножа еще сильнее, чтобы рука не дрожала. Вспоминаю, какой лучезарной была улыбка Мики, когда она махала мне в день своего исчезновения. Не припомню, чтобы еще кто-то за всю мою жизнь улыбался так часто.
Я тогда думала… думала пригласить ее в свое убежище выпить чаю. Даже как-то смешно. У меня и чая-то не было.
Оззи уверен, что даже играя на чувствах патрульного, тот не посмеет ничего ему сделать, потому что очень скоро обо всем узнает его отец. Насмехается, в каждом слове издевка.
- Что ты сказал? – глухо переспрашивает Димитрий.
Он никогда не вспоминал о Мике, но со дня ее исчезновения отстранился ото всех.
- Говорю, она умоляла меня, - продолжает Оззи, облизывая губы, - думала, отпущу ее, а ты не знал, что Мика продавала себя мне? Она начала меня шантажировать и стала неудобной. Я подумывал сделать из нее пирожки в своей пекарне, вот так бы смерть твоей сестренки-шлюхи не была напра…
Звучит выстрел. Гулкий. Оглушительный.
В окнах домов звенят осколки стекол, оставшиеся торчать из рам. Где-то визжит какое-то животное, будто ненадолго в него вселяется душа Оззи перед отбытием. В ад?
Чем тогда стал наш мир, если дальше должен быть еще и ад?
Кажется, что впереди Оззи ждет что-то лучшее, чем этот мир. И это так несправедливо, потому что он не страдал. В жизни не мучился, и в смерти – тоже.
Я застываю с широко распахнутыми глазами. Несколько густых капель дождя падают на мою щеку.
Тучное тело сына коменданта наклоняется, а тогда падает вперед под силой тяжести живота. На земле под его головой растекается алая лужа, отделившаяся струя ползет к моим ногам.
Я поднимаю дрожащую руку и прикасаюсь к щеке.
Только когда смотрю на пальцы, понимаю, что на них не капли дождя, а кровь. И на всей стене, в которую я вжимаюсь – тоже.
Глава 4
Димитрий резко выдыхает и зарывается пятерней в волосы. Смотрит на тело Оззи и тогда переводит тяжелый взгляд на меня. В его глазах слишком мало безумия и много осознания того, что он совершил.
- Прости, что втянул тебя в это.
- Они изгонят тебя или убьют, - говорю тихо.
Хотела бы я сказать, что ничего особенного не произошло, ведь Оззи был свиньей. Что жизнь будет идти тем же чередом, что и раньше, но не могу.
С каждым днем реальность откусывает от меня часть человечности. Кем стали люди? Когда ценность человеческой жизни стала приравниваться к буханке хлеба? Пусть он и был скотом.
И человеком он тоже был. И Мика тоже была человеком.
Справедливого суда больше не существует, Димитрий вынес приговор пулей. И самое ужасное, что я не так уж и ошарашена.
- Знаю, - Димитрий опускает оружие, смотря на меня напряженными карими глазами, - уходи отсюда, Айна.
Вытерев рукой кровь с лица, я смотрю на Димитрия.
- Идем, - говорю ему.
