Уцелевшая для спустившихся с небес (СИ) - Фаолини Наташа

Он не сдвигается с места.

- Иди за мной, Димитрий.

Переступаю лужу крови и, на удивление, Димитрий следует за мной.

Я веду его в свой дом. Если так можно назвать помещение под старой крышкой люка глубоко внизу.

Раньше тут была канализация, но теперь – мое убежище, скрытое от чужих глаз. Я стараюсь прятать вход от патрульных и пока что мне это удавалось, но сегодня я показываю свое убежище одному из них.

У нас получается пробраться к люку незамеченными.

Спустившись вниз по лесенке, я осматриваюсь в небольшом кармашке, который приспособила под себя.

Старый матрас с пружинами, прорвавшими обивку, стеллаж, который я соорудила из разных продолговатых предметов и изоленты. На нем я складываю все, что украла и что смогла смастерить: несколько пластиковых бутылок, фильтры для воды, какая-то старая расческа. Немного книг.

Больше всего – неработающих батареек. Я все еще надеюсь, что когда-нибудь они пригодятся.

В темном углу стоит обшарпанный генератор, которым я давно не пользуюсь, потому что бензина в городе не осталось.

В темном углу сидит кукла без одного глаза и волос. Посадила ее туда, чтобы никогда не расслабляться. Назвала Чаки.

Достаю тазик с водой, который использую для умываний уже, наверное, недели три. Новую воду, которую удается достать, я всю выпиваю. Засуха стала такой, что пить почти нечего, во рту вечная пустыня.

Я мою руки, умываюсь. Серая жидкость окрашивается в бледно-розовый.

Димитрий продолжает стоять у входа и наблюдать за мной.

- Так и будешь там торчать? – спрашиваю тихо, не поворачиваясь к нему лицом. – Если не умоешься, по тебе будет просто понять, что Оззи убил ты.

- Я и не собирался скрываться.

- Что же тогда, пойдешь и сдашься коменданту? – хмурюсь, поворачиваясь.

- Они быстро вычислят, что в той зоне была моя очередь патрулировать, - поясняет бесцветно, стоит, руки по швам.

- Ты отомстил ему за сестру, суда бы не было, сам знаешь.

- Знаю, - говорит тихо и вдруг делает тихий шаг ко мне.

Я сразу тянусь к ножу, спрятанному в одежде. Как и говорила – я никому не доверяю.

Димитрий помог мне, я помогла ему – вот и все. Мы не друзья, не союзники. Разве что, соучастники.

- Нашел кое-что и решил, что тебе понравится. Когда увидел, сразу подумал о тебе.

- Что? – спрашиваю тихо, из-за растерянности позабыв о ноже.

- В руинах на двадцать пятой, где был торговый центр.

Димитрий подходит ближе и достает что-то из кармана. Я вглядываюсь в блестящий предмет на его ладони.

И, не знаю почему, всего на мгновение, мое сердце пропускает удар. И это первый момент за многие годы, когда я позволяю себе расслабить плечи. Клянусь, первый и последний.

Глава 5

На ладони Димитрия лежит красивая заколка в форме бабочки с разноцветными камушками, переливающимися на свету.

Несколько минут я стою в оцепенении, рассматривая ее.

Мимолетно, как стрела, в голове проносится болезненное воспоминание.

«Смотри, Айна, какая красота, папа купит тебе эту подвеску!» - восклицает родной тон. Голос папы. Кажется, он всегда так говорил со мной, потому что гордился тем, что стал отцом.

Папа подхватывает меня, я вскрикиваю и радостно смеюсь, подняв руки по сторонам, будто я и сама маленькая бабочка. Сколько мне тогда было? Пять или шесть.

Думаю, что спустя годы в моих воспоминаниях исказились голоса родителей. Я уже не помню их лиц. Так мало осталось воспоминаний…

В прошлой моей жизни, лет в четырнадцать, эта вещица стала бы сокровищем, но к чему она мне сейчас? Заколка красивая, но бесполезна. Большинство вещей прежнего мира абсолютно ни к чему не годятся.

Я не хочу быть красивой, не хочу украшать себя. Мне все равно, какая я в глазах мужчин или женщин. Даже как я выгляжу в отражении – безразлично.

- Подумал, что она подойдет к твоим волосам, - говорит Димитрий немного охрипшим голосом.

Притворяюсь, что не вижу всех его взглядов.

Мы с ним знаем друг друга только потому что он все полтора года торгует со мной. Иногда обменивает полезные вещи на дичь, которую я ему приношу. Платит бензином, спичками и другими полезными вещами, а брать любит мясо птиц. Говорит, оно похоже на курицу.

Так я узнала, что у него хорошая память. Потому что я не помню вкуса курятины.

- Тебе лучше умыться и ночью бежать из поселения, - говорю сдавленно.

Даже если я не знала точно, то догадывалась по тому, как он иногда на меня смотрел. Пусть моя взрослая жизнь и началась только здесь, но я не дура.

Я не собираюсь никого любить. Отказываюсь заводить парня, или как их там называют девчонки? У меня не будет семьи, потому что я боюсь потерять близкого человека, а еще сильнее меня ужасают мысли о беременности.

Ведь большинство отношений к этому приходит. Родившись на свет, что увидит мой ребенок?

Страх, горести, голод – вот что. Он никогда не познает мира. Будет жить здесь, словно собака в вольере. Как все мы. Думать, что вещи бывают только старыми или ржавыми, поломанными.

Что все женщин могут быть только проститутками. Или воровками, как я.

В книгах, которые у меня получилось собрать, написано о врачах, космонавтах, об удивительных женщинах, изменивших историю человечества. Вот о чем будет читать мой ребенок и кем никогда не сможет стать.

Этот мир больше не создан для детей.

- Ладно, - вздыхает Димитрий и быстро отворачивается, - я оставлю это здесь. Береги себя, Айна.

Не сказав больше ни слова, он идет к лестнице. Через двадцать секунд крышка люка сдвигается, Димитрий уходит.

Он оставляет заколку на столе. Я хватаю ее, до боли сжимаю в руке, сцепив зубы.

Несколько капель скатываются по щекам, хотя я не плакала уже года два. Просто плакать всегда больно, а я отказываюсь быть слабой.

Резко выдохнув, подхожу к треснутому зеркалу и смотрю на себя. На щеке плохо смытый след крови, а под глазами глубокие тени, потому что я никогда не сплю дольше пяти часов.

Да и если удается поспать пять – это роскошь, потому что ни здесь, ни наверху, ни где бы то ни было я не чувствую себя в безопасности. Никто не защитит меня, кроме меня самой, а во сне я не такая уж и смертоносная.

Рука сама поднимается, и я защелкиваю заколку на виске. Смотрю, как сверкают камушки на моей голове.

Эта вещь на мне, в этой канализации, кажется чем-то чересчур прекрасным и из-за этого смешным.

- Нелепость, - бормочу и стягиваю украшение с волос. Выйди я с ней на улицу, только привлекла бы бесполезное внимание.

Отбросив заколку на стол, сажусь на матрас, обняв колени руками.

Жду вечера, когда на улице потемнеет и патрульные станут слепыми, как кроты. Время, как всегда, тянется очень долго, и я балансирую на грани между бодрствованием и дремой.

Как только на поселение опускается темнота, я хватаю свой лук, который выменяла три года назад на коробку с консервами, и вылезаю наружу, аккуратно приоткрыв крышку люка.

Обычно я охочусь на зверьков в такое время, но нужно быть очень осторожной, потому что с темнотой в городе наступает комендантский час. А сегодня и подавно – был убит сын коменданта.

Но у меня нет другого выбора. С самого утра в желудке не было и крошки, а завтра я снова должна буду принести что-то матери с детьми, заботу о которых взяла на себя.

Я крадусь к развалинам и осторожно вылезаю на самый верх. Когда-то в этом здании было пять этажей и здесь жили люди. Каждый в своей квартирке.

Сейчас я не могу представить себе мир, каким он был раньше. Все эти новые, чистые вещи, возможность заполучить все, что угодно в считанные дни с помощью доставки. Это за гранью новой реальности.

Ложусь на живот и разглядываю окрестности через выбитое окно на четвертом этаже бывшей многоэтажки. Камешки вжимаются в бедра, но к боли я уже давно привыкла. Мои ноги в шрамах больше, чем остальные части тела.

Стена, окружающая наш город довольно высокая, но с такой высоты видно небольшую часть пространства за стеной.