Любимица Жнеца (ЛП) - Шторм Афина

Я разжимаю пальцы и отпускаю пленницу. Выпрямляюсь. Надеваю маску, которую все привыкли видеть, прежде чем они успевают разглядеть то, что скрыто под ней.

— Пусть живёт, — заявляю я.

Ваша встаёт у меня за плечом.

— Она — нарушительница, — произносит она на нашем языке, быстро и тихо. — Выбросим её в шлюз, и дело с концом. Ты сам меня учил этому.

— Пусть живёт, — повторяю я.

Слова звучат неправильно, в них проскальзывает нечто, что я не успеваю скрыть, а Ваша замечает. Пятнадцать лет бок о бок со мной — и от неё почти ничего не утаишь. Её сломанный рог поворачивается в мою сторону.

— Что с тобой не так? — спрашивает она. Это не вопрос, а обвинение, которое пока ещё ищет свою форму.

Я перехожу на общий язык, чтобы ни один приказ не был понят неправильно:

— В задний отсек. Смена караула. Она ни с кем не разговаривает и ничего не трогает. Через девять дней мы достигнем нейтральной станции, оставим её там и забудем об этом.

Рога Терина вздымаются.

— Мы никогда не оставляли чужаков дольше часа после того, как обнаруживали их, — возражает он.

— И никогда не ошибались, выбрасывая кого-то в пустоту, — отвечаю я. — Мы можем позволить себе не спешить. Один раз.

Ответ звучит неубедительно. Я вижу, как экипаж задумывается, не сломался ли наконец капитан, который никогда не давал им повода усомниться в нём; и то, что я всю жизнь был прав, даёт мне преимущество — один приказ, который я не могу объяснить, но могу не отвечать на вопросы, пока их не начнут задавать всерьёз.

Человеческую особь уводят. Она сопротивляется — глупо, конечно, но я не успеваю остановить свои мысли и признаю, что уважаю её за это. Когда её волокут вверх по лестнице, мы снова встречаемся взглядами, и в её глазах нет благодарности, только ярость и готовность существа, которое уже подсчитывает шансы на побег.

«Хорошо, — мысленно отвечаю я, — cчитай. Сбегай, прежде чем я узнаю, что ты такое».

Люк отсека закрывается. Мостик снова «дышит». Я передаю вахту Ваше и спускаюсь в трюм корабля — в хранилище реликвий, где резные пластины стоят рядами, словно рёбра утонувшего чудовища. Прислоняюсь лбом к самой холодной из них и позволяю рукам дрожать там, где никто этого не увидит.

Мы умираем. Каждый Жнец чувствует это так же, как чувствуешь, что зуб пора лечить. С каждым годом нас становится меньше, рождается всё меньше дочерей, а те, кто рождаются, слишком часто оказываются «дефектными». Мы смирились с неизбежностью конца, решив, что это участь, уготованная монстрам, и в этом есть своего рода жуткое успокоение — избавление от долга, который мы перестали притворяться способными погасить.

И вот теперь тьма подбрасывает на мою палубу человека и голосом мёртвого мира шепчет мне, что надежда есть.

Я рано осознал, чего стоит надежда для Жнеца. Это единственное бремя, которое погубило нас больше, чем когда-либо убивал голод.

Когда я открываю глаза, то вижу, что резьба, к которой я прислоняюсь лбом — это лицо. Возможно, представление какого-то старого художника о матери. Кто бы её ни вырезал, он придал ей выражение, которое я годами отказывался озвучивать, но теперь называю, потому что здесь нет никого, кто мог бы застать меня за этим делом.

— Она выйдет на следующей станции, — обещаю я изображению. — Я позволю ей уйти.

Лицо слышало обещания и получше, но всё равно хранит надежду. Они всегда её хранят.

Глава 3

Алтея

На следующий день меня кормят — и так я понимаю, что живая стою дороже, чем мёртвая. Пока что.

Еда — это информация. На Армстронге по тому, кто ест, а кто голодает, можно быстрее понять, как устроено место, чем по любой карте. Поэтому, когда тощий монстр просовывает миску в щель люка, я читаю это как контракт. Настоящее зерно. Полоска чего-то копчёного (о том, что это, я решаю не спрашивать). Они решили не убивать меня. Они решили подождать.

— Тебе не положено со мной разговаривать, — ворчу я, потому что его уши прижимаются к голове, стоит мне на него посмотреть.

— Я и не разговариваю. Я оставляю еду, — он ставит миску так осторожно, будто та может взорваться. Его глаза вблизи совсем не похожи на пылающие огни печи, как я ожидала; они мягкие, почти застенчивые, светятся, как угли, о которые можно погреть руки. — Ешь. Ваша проверяет миски. Если твоя вернётся полной, она решит, что мы тебя отравили, а потом захочет сделать всё как надо.

— Это шутка? — спрашиваю я, но монстр уже исчез.

Поэтому я ем и наблюдаю, ведь в люке есть решётка, выходящая на развилку коридоров, и с каждым днём эта развилка открывает мне всё, о чём они никогда не скажут вслух.

Вот что рассказывали о Жнецах легенды Армстронга: жестокость как развлечение, кровь на стенах. А что я вижу на самом деле? Скучающих охранников. Охранников, которые, сидя на посту, вырезают фигурки из обрезков металла, снимая завитки ножами длиной с мою руку, создавая крошечные, аккуратные формы: птицу, лист, лицо. Двух здоровяков, которые целый час спорят из-за трубки охлаждения, а починив её, делят на двоих фляжку. И ту самку со сломанным рогом, которая каждую смену останавливается, чтобы прижать ладонь к резной стене, закрыть глаза, сделать три вдоха и только потом идти дальше.

Монстры не вырезают птиц. Монстры не готовят суп на плите. Я всё жду, когда доброта превратится в клетку, в которой меня откармливают, но ничего не происходит — и от этого только хуже, потому что теперь мне некуда деть это знание.

На четвёртый день приходит капитан. Я слышу его раньше, чем вижу: охранники выпрямляются, воздух словно расступается, — а потом он заслоняет проём решётки, и складское помещение вокруг меня сжимается.

Капитан не пригибается, как тот тощий. Он стоит, заставляя меня задирать голову, чтобы посмотреть на него, и я понимаю: это не высокомерие, а дистанция. Он намеренно держит между нами всю длину своего тела.

— С тобой обращаются хорошо, — утверждает капитан. Каждое слово на общем языке он произносит осторожно, будто не уверен, выдержит ли пол его вес.

— Меня держат взаперти! Это не одно и то же. Ты бы знал, если бы хоть раз побывал по ту сторону запертой двери.

Что-то мелькает на его лице и тут же исчезает.

— Тебя выпустят на следующей станции. Невредимой. Даю слово — сколько бы ни стоило слово Жнеца.

— Тогда зачем охрана? — возмущаюсь я и встаю, чтобы у него было меньше преимущества в росте. — Если я всего лишь груз, который ты собираешься скинуть, предоставил бы мне койку. Но трое твоих следят за полуголодным человеком, который просто хотел пробраться на борт зайцем. С грузом так не обращаются. — Подхожу ближе к решётке, достаточно близко, чтобы разглядеть имена (я уверена, что это имена), вырезанные на одном из рогов. — Так поступают с тем, кого боятся.

Костяной гребень над его носом чуть напрягается.

— Бояться должна ты.

— Я боюсь всю свою жизнь. Мне это надоело. — Я удерживаю его взгляд, как тогда на мостике, потому что это единственное, что у меня есть и что явно стоит ему усилий. — Не могу понять одного: чего боится такая громадина, как ты? Меня? Почему?

Он не отвечает. Удерживает мой взгляд, пока один из охранников нервно не переступает с ноги на ногу. Капитан уходит, а я снова могу дышать.

Я сажусь, чувствуя, как бешено колотится сердце, но не хочу разбираться в причинах.

В ту ночь приходит смена караула, но пост никто не занимает. Я выглядываю и вижу его. Капитан сидит на перевёрнутом ящике на развилке, в руках — нож и кусок металла. Он ничего не вырезает, просто держит их, прислонившись спиной к стене, не сводя глаз с моего люка, словно это единственная вещь, которую стоит охранять.

Капитан думает, что я сплю. Я позволяю ему так думать.

Он остаётся до тех пор, пока свет не становится серым, но так и не приближается. И вот это, в конце концов, пугает меня по-настоящему. Не его размер. Не его глаза. А то, насколько одиноким выглядит существо, так старательно соблюдающее дистанцию от единственной двери, от которой не может отвести взгляд.