Лунный цветок (ЛП) - Анастаси Шайна

Я облизываю губы, чувствуя в воздухе резкий, притягательный аромат соленого железа, но отмахиваюсь от него и отвечаю:

— Оно на всю спину.

Лицо Джакса на мгновение искажается от отвращения, прежде чем маска возвращается на место, и он вгрызается в хлеб. Но я это видела. Я видела каждую вздрогнувшую мышцу, прежде чем он скрыл свои чувства. В моем сердце разрастается дыра — огрубевшая и наполненная кровоточащей гнилью.

Он будет смотреть на меня так же, если я сниму свой гламур.

— Значит, он просто ушел? — спрашивает он, продолжая жевать.

— Да… — мои ноздри раздуваются, я прижимаю язык к нёбу.

— Хорошо, — вздыхает он с явным облегчением. — Я рад.

Я свирепо смотрю на него, но прежде чем я успеваю открыть рот, срабатывает таймер. Словно выдрессированный скот, Доноры поднимаются и направляются в залитый солнцем внутренний двор.

Я встаю, но Кровопоклонник преграждает мне путь:

— Донор ноль-ноль-восемь, вас проводят обратно в комнату.

Джакс улыбается и касается моего плеча:

— Тебе стоит отдохнуть. У тебя была тяжелая ночь.

Я киваю надзирателю. Пока мои друзья уходят во двор, я возвращаюсь в свою камеру. Наваливается нечеловеческая усталость, а шея пульсирует ноющей болью, которая почему-то кажется больше удовольствием, чем страданием. Кровопоклонник открывает дверь, и я валюсь на кровать Коула — слишком вымотана, чтобы лезть на свою.

Надзиратель медлит у двери.

— Бог хотел бы видеть тебя сегодня снова, — произносит он. — Но он просил передать, что ты не обязана, если не хочешь. Однако если ты согласишься, завтра будет еще один день покоя.

Я сжимаю рубашку.

— Это тот же ночной странник?

— Да. Он оставил письмо на кровати.

Дыхание дрожит на вдохе и обжигает на выходе. Рот наполняется вязкой слюной. Мне хочется послать Кровопоклонника к черту, но я так и не спросила того странника, что он увидел в моих воспоминаниях. Это может быть моим единственным шансом.

— В письме было что-то еще?

— Только то, что ему понравилось твое общество и он хотел бы увидеть тебя снова. Это всё.

Я втягиваю губы и на выдохе шепчу:

— Хорошо.

Глава 19

ЦВЕТЕНИЕ

Вступление в сексуальную связь с Донором запрещено. Если вы желаете сделать его своим спутником, вы обязаны обратить его в ночного странника. Несоблюдение этого закона карается смертью.

— Закон Серуна

— Она расцвела, — говорит мама, преклонив колени перед алтарем в церкви. Свет свечей танцует в проходе и мерцает по обе стороны от скамей, словно прислушиваясь.

Я стою рядом с ней, чувствуя, как внутри всё переворачивается от тошноты. Передо мной статуя женщины. Из её глаз густыми серебряными слезами льется вода, а из-под ног поднимается пламя. Мама говорит, что эта женщина принесла себя в жертву, чтобы мы были в безопасности. Каждый раз, когда я вхожу в эту церковь, мне кажется, что на меня смотрят тысячи глаз.

— Да, мы начнем церемонию после того, как я рожу. Хоуп говорит, что будет еще одна девочка. Так что мы подождем.

я поднимаю взгляд на статую, не понимая, говорит ли мама сама с собой или с кем-то, кого я не вижу и не слышу.

— На колени, дочь, — шепчет мама.

Опустившись на колени и сцепив руки перед собой, я склоняю голову и прислушиваюсь, пытаясь уловить то же, что слышит моя мать. Пламя свечей продолжает дрожать, а снаружи воет ветер. Я делаю глубокий вдох, и в ушах раздается странный треск.

Насекомые снуют в траве, лепестки приглушенных оттенков раскрываются, расцветая. Всё это сплетается вокруг меня, пока я не чувствую вкус земли во рту и укусы жуков, прокусывающих кожу; из моей спины прорастают лунные цветы.

Сквозь этот неземной шум шелковистый голос произносит:

— Pir avacen.

— Ты снова идешь к ночному страннику? — шипит Коул, пока я сижу на кровати. Краем глаза я замечаю Мэнни и Эмили — на их лицах застыло одинаковое выражение недоверия. — Ты что, сдохнуть хочешь?

Я хватаю Коула за руку и пододвигаюсь ближе. Резкий, раздражающий запах пота щекочет мне нос. Он снова сидел на солнце.

— Мне дали сок. Мне дали чертовы блинчики! Завтра я смогу поделиться ими с тобой — со всеми вами!

Он свирепо смотрит на меня.

— Но ты делаешь это не ради еды. Ты ведешь себя странно…

Отпустив его руку, я упираюсь ладонями в край матраса и бросаю взгляд на Кровопоклонника, ждущего у двери.

— Он меня укусил. Этот укус оставил след на моей коже. Я хочу ответов — хочу понять, что всё это значит, — я понижаю голос, чтобы надзиратель не услышал. — Потому что, когда мы будем совершать побег, мне меньше всего нужно рисковать из-за какой-то связи с ним.

— Справедливо, — Эмили хватает подушку, зажимает её между колен и обхватывает руками. — Я бы не хотела, чтобы на воле за нами охотился ночной странник.

Мэнни кивает:

— Если Джакс разозлится, мы тебя защитим, Сая.

Сделав глубокий вдох, я встаю и игриво взъерошиваю волосы Коула. Он с ворчанием отмахивается, но кивает, принимая моё решение.

Кровопоклонник ведет меня вниз. Когда мы проходим мимо комнаты Восхваляемых, я снова ловлю на себе ошеломленные взгляды — я добровольно возвращаюсь в то, что по сути является смертельной ловушкой.

Но в прошлый раз я выжила. И теперь у меня есть план.

Мотив.

И вопросы, на которые мне нужны ответы.

Глава 20

ЗМЕИ

Дверь за мной захлопывается, и звук задвигаемых засовов эхом разносится по частной комнате. Роскошные свежие простыни и сверкающая чистотой плитка мерцают в красном свете — разительный контраст с тем состоянием, в котором я оставила это место утром.

Мои шаги легки, пока я иду к кровати. Мой взгляд цепляется за детали, которые я не смогла уловить в прошлый раз. В углу стоят два кожаных кресла и маленький круглый столик, в центре которого — пустой бокал.

Я присаживаюсь на край кровати, сжимая в руках шелковое постельное белье. Мне нравится это ощущение — такое гладкое. Оно напоминает мне о тех временах, когда я сидела у реки рядом с долиной лунных цветов, погружая пальцы в воду, чтобы почувствовать скользящее мимо спокойное течение. Сюрреалистичное чувство — напоминание о чем-то древнем, но свободном от преследующих меня воспоминаний, которые обычно сопровождают такие раздумья.

Но, прежде чем я успеваю раствориться в моменте, мой слух режет звон стекла. Все волоски на моем теле встают дыбом, как у паука-сенокосца, чью паутину потревожили. Рядом с кожаными креслами тьма идет рябью, и красная жидкость плещется в бокал.

— Жажда мучит? — спрашиваю я, сама не зная почему. Часть меня гадает, есть ли у него доступ к крови по первому требованию.

Тени частично рассеиваются, позволяя появиться черной когтистой руке. Он берет вино и пододвигает его на другую сторону стола.

— Это не для меня.

— Для меня?

— Если пожелаешь, — его глубокий, хриплый голос обладает притягательностью, одновременно соблазнительной и жуткой. Словно лед на моей коже, оставляющий слабый ожог, который раздувает внутреннюю искру.

— Это…

— Кровь? — заканчивает он за меня с тихим смешком, пока тени скользят и замирают в самом дальнем углу, подальше от бокала. — Нет, kamai.

Я резко поворачиваюсь к нему:

— Почему ты продолжаешь так меня называть? Что это значит?

Он не отвечает. Тьма остается настолько неподвижной и безмолвной, что, если бы я закрыла глаза, я бы почувствовала себя совершенно одинокой. Со вздохом я отворачиваюсь и свирепо смотрю в пол. Я крепко вцепляюсь в матрас, чтобы удержаться на месте и не приближаться к ночному страннику.

— У меня есть к тебе вопросы, — говорю я. — И ты ответишь на них честно.