Бесконечные мы (ЛП) - Батлер Иден

Я хотела верить ему. В его словах была заключена истина, которую он произнес без единой нотки сомнения, отчего его глаза засветились, а высокие острые скулы стали ярко-розовыми. У него было красивое лицо, подходящее для фотографий, готова биться об заклад. Он был привлекательным и во всех отношениях приятным, но наивным что касалось того, как будут складываться в дальнейшем наши жизни.

— Я бы хотела верить в это.

Он продолжал держать мое лицо, а я смотрела на блеск его глаз, и на то, как тусклый свет проникает сквозь щели и промежутки в стенах вокруг нас и ярко отражается в его серых глазах.

— Думаю, было бы здорово, если бы кто-то всегда присматривал за мной.

— Я серьезно, Сью. От всего сердца.

Когда я снова покачала головой, его прикосновение стало более решительным, и Дэмпси притянул меня ближе, чтобы моя голова легла ему на грудь.

— Пока я дышу, я буду защищать тебя.

— Мне не нужно, чтобы ты защищал меня.

— Тебе может и нет, но это нужно мне.

Он обнял меня, прижимая к себе, и я почувствовала, как сильно и ровно бьется его сердце в груди, даря мне чувство защищенности.

— Почему?

Прошло несколько долгих секунд, прежде чем он ответил мне. Вокруг нас царила ночь, такая же, как и была всегда, такая же, как будет и впредь. Совы и сверчки продолжали шуметь, а ветер приносил прохладу сквозь листву вокруг нас. Я перестала беспокоиться об Андресе и о том, явится ли он за мной.

Все исчезло: мысли, беспокойство, даже дыхание в легких, пока я не услышала ответ Дэмпси:

— Потому что, милая Сьюки, я люблю тебя. Очень люблю.

И в этот момент мир перестал существовать. Ось жизни стала неровной и замедленной, когда Дэмпси Симоно, мальчик, который был моим другом, наклонился ко мне, обдавая мое лицо горячим и сладким дыханием, и поцеловал меня так медленно, и так нежно, что мое тело словно наэлектризовалось. Настолько, что в тот момент я поняла, что мой мир начал медленно разрушаться.

Глава 7

Нэш

Каждый четверг в четыре часа утра я вновь и вновь переживал аварию.

Линия горизонта выглядела по-другому. Звуки сирен, низкий вой собак и диких животных, крадущихся вдоль деревьев, тоже были другими. В Бруклине не было койотов и было мало моментов, когда бывало достаточно тихо, чтобы можно было услышать этих чертовых тварей, если бы они и обитали здесь. Но, порой, в четверг в четыре утра мое тело пробуждалось будто от толчка.

И вот я, двенадцатилетний, держащий за руку свою сестру, слушаю из коридора, как полицейские говорят няне об аварии.

«— Он был пьян. Его арестовали. Она не выжила».

Из всего моего детства в Атланте я не помнил ничего более отчетливого, чем эти слова.

Понадобилась целая деревня, в буквальном смысле, чтобы уберечь нас с Нат от вмешательства системы, хотя в этой деревне и хватало жадных до денег «доброжелателей». Было достаточно тетушек, дядюшек и кузенов, которые пожалели нас после того, как наш дедушка умер четыре года спустя. А если быть более откровенным, то скорее пожелали получить государственные выплаты, которые, как предполагалось, обеспечивали им уход за нами, чтобы мы могли оставаться вместе, пока не убрались к черту из Атланты, как только окончили среднюю школу. Большую часть времени мне удавалось держать это прошлое в глубине своей души, спрятанным там, где хранилось все то, о чем я не хотел бы вспоминать — как память о первом увольнении или о первой девушке, которая заявила, что я недостаточно хорош для нее. Все это было заперто вместе с воспоминаниями о детстве без родителей. Оно оставались там, и я никогда это не трогал. Пока оно не появлялось само по себе в четыре часа утра в один из четвергов.

«Он был пьян».

Этот ублюдок жил где-то в трущобах.

Четыре-пятнадцать, и я наблюдаю с крыши своего дома, как двое ребят спорят на тротуаре возле здания. Парень и девушка — латиноамериканцы, судя по их виду. Во всяком случае, их крики звучали по-испански. Я уловил «puta⁴⁷», понял, что это значит, и покачал головой, когда парень начал оправдываться, что его девочка просто не в духе и доводит его. Небо было темным и пасмурным. Несмотря на шум и туман над головой, я все еще мог уловить запах дождя в воздухе — немного горьковатый и вызывающий холод и усталость в моих костях. Крики становились все громче, отрывая мой взгляд от городского пейзажа и маленьких звезд, освещающих ночь. Он стоял на коленях, голос был высоким и жалким, напоминая мне, почему я ни с кем не связывался надолго. Это всегда сопровождалось драмой и глупостью, которые очень тяготили меня. И я никогда не встречал никого, кто стоил бы всех этих переживаний. Этот несчастный осел умолял ее остаться, буквально настаивая, чтобы вся эта драма захлестнулась вокруг него подобно петле.

Четыре-семнадцать, и я вдруг понял, что нахожусь не один.

— Ты следишь за мной? — спросил я, испытывая зуд от желания чем-нибудь занять руки, пока Уиллоу подходила ближе.

Она была одета в цвета, которые я никогда раньше не замечал на ней: нейтральные, скучные и вызывающие недоумение. На нее было не похоже носить бежевое и держать волосы в аккуратной прическе, заплетенной в тугую косу. Но я не собирался волноваться об этом, убеждая себя в том, что мне все равно, что она делает.

Не так ли? Какая, мне к черту, разница, что она носит скучную одежду?

— Нет, — ответила она, подойдя ближе к краю крыши.

Она скрестила руки, и я удивился, отчего она выглядит такой грустной, ведь обычно она всегда улыбалась.

— Я просто хотела подышать свежим воздухом.

Она отошла назад, пройдя за мной, чтобы усесться в плетеные кресла, расставленные полукругом вокруг очага, который Микки купил прошлой осенью в Хоум Депо. Он обошелся ему в тридцать баксов. Со скидкой из-за того, что это был выставочный образец. Это было небольшим приобретением, упоминание о котором он использовал, когда говорил о том, чтобы брать с нас дополнительный полтинник в месяц за «обслуживание» террасы.

Но очаг, стулья, и даже препирающаяся пара пятью этажами ниже выпали из моего сознания, когда Уиллоу откинулась на спинку стула, положив ноги на подлокотник другого, наклонив голову, наблюдая за черным небом над нами, и вздохнула:

— Я всем нравлюсь.

Я сказал себе, что не должен клевать на это. Она забрасывала удочку и хотела, чтобы я клюнул. И вообще, что это за заявление? Мне следовало повернуться к ней спиной и спуститься по лестнице, оставив ее наедине с небом, вздохами и плохим настроением.

— Это наша семейная черта. Моих родных всегда все любят.

— Что, правда?

Черт. Только посмотрите на меня, клюющего на удочку Уиллоу.

— Так и есть. Мои родители — прирожденные благотворители. Они занимаются переработкой мусора, волонтерством и любят ходить в походы в горы, чтобы собирать мусор, оставленный там другими туристами. Каждое лето они ездят в Африку, чтобы помогать строить колодцы. Чаще всего, я езжу с ними, и в большинстве случаев мы всем нравимся.

Я взглянул на нее краем глаза и заметил, что ее лицо оставалось спокойным, словно она говорила все это, только чтобы услышать эхо собственного голоса в ночи. Но ее тело было напряженным, и она дергала ногой в быстром ритме, который подсказал мне, что она ничуть не спокойна.

Скрещенные руки тоже были сложены плотнее, когда она продолжила:

— Нам никогда не говорили, чтобы мы не лезли не в свое дело или возвращались туда, откуда пришли.

Затем Уиллоу встала и отошла к краю крыши, держась на расстоянии от меня. Ее голос был мягким и немного нейтральным, как ее одежда. Когда она продолжила, ее внимание было приковано к паре внизу, которая оставила свою ссору ради поцелуя у фонарного столба.

— Ты, вероятно, думаешь, что я привилегированная белая девчонка, у которой никогда не было ни одного плохого дня в жизни, не так ли?