Демонические наслаждения (ЛП) - Смайт Марго

Суеверия у меня были, это правда, но я не ожидала в самом деле найти хоть что-то, что намекало бы: возможно, они не просто продукт моего недостимулированного мозга и слишком буйного воображения.

Но какая, блядь, ещё может быть причина прятать в шкафу древнее, зловеще выглядящее зеркало, кроме как скрыть его?

Меня завораживает взгляд трёхмерного черепа на верхушке рамы. Он должен быть пустым, и всё же ощущается совсем не таким. Его обманчивая глубина говорит со мной на языке, который, как мне кажется, поймут немногие. Кстати, о языках, которые поймут немногие: я впервые замечаю надпись, вьющуюся среди узоров рамы. Но, прежде чем успеваю разглядеть её получше, моё внимание перехватывает собственное отражение.

В зеркале я выгляжу… так, как выгляжу в своём воображении. Так, как мне хотелось бы выглядеть.

Уверенной. Привлекательной. Вечно молодой.

Волосы гуще, кожа ровнее, а глаза сияют той самой живостью, которую я когда-то видела в них только в этом кабинете, когда меня только что хорошенько отымели.

И не только это: комната за моим отражением тоже выглядит иначе, чем та, в которой я стою. Дубовые панели на месте, но они гораздо темнее, потому что потолочного света нет, а вместо него вдоль стен тянутся бра с зажжёнными чёрными свечами. Стол за спиной моего отражения пустой: ни бамбукового стаканчика для карандашей, ни компьютера, ни кружки «лучший профессор в мире», никакого привычного сайласовского хлама.

Сердце начинает биться быстрее, но не от страха. От ледяного возбуждения.

Неужели легенды моих предков и правда реальны?

Или же я схожу с ума. В любом случае, сейчас всё станет куда интереснее.

Я возвращаю внимание к гравировке и ахаю. Если бы я уже не была знакома с этими словами, я, вероятно, не распознала бы старорумынскую кириллицу и уж точно не смогла бы это прочитать. Сомневаюсь, что кто-то на этом кампусе способен. Но я уже знаю, что там написано, потому что в детстве тайком переписывала это с разных семейных реликвий — таких, о которых чужим не рассказывают.

Кровью я восстаю, и в крови они преклоняют колени.

Кредо, которого до сих пор боятся во всех регионах Трансильвании, синоним невыразимого ужаса, страхов, слишком страшных, чтобы произносить их вслух. Знание о том, что оно означает, передавалось из поколения в поколение на уровне настолько нутряном, что кажется, будто оно передавалось через гены и кровь, а не через одни только слова и предания.

Истории о пленниках, которых сдирали заживо, а потом оставляли биться в предсмертных судорогах, пока пыточные камеры звенели мокрыми шлепками обнажённой плоти и пронзительными криками. Истории о том, как их розово-серую мышечную ткань натирали солью, чтобы усилить агонию. Истории о коже, снятой с них одним куском, как пальто, и потом прибитой гвоздями к дверям их семейных домов.

Легенды о целом замке, поднявшемся из земли, построенном из одних лишь черепов, позвоночников и бедренных костей. Престоле не кого иного, как Барона Костей, правителя, чьё имя для тех, кто его знал, было синонимом самого Дьявола.

А затем — мифы о том, что его злоба была такова, что внушала трепет даже Подземному миру, что его порочность была сильнее даже Смерти.

Тот, чьё имя уже было обречено жить в кошмарах целого народа, стал тенью, больше не связанной смертным сроком.

Он стал злом, увековеченным.

Демоном.

Тем самым, ради которого женщины в моей семье горели на костре, и всё же звали его, пока пламя укутывало их в гибель.

Сангрэль Морвиан.

На подкашивающихся ногах я выхожу из кабинета Сайласа какое-то время спустя. Мой взгляд сразу цепляется за худую спину Дорогуши Стаббс и позвонки, выпирающие под её блузкой, пока она сидит на самом краю стула.

Бля, зря я её раньше дразнила, да? Особенно сейчас, когда она одна из немногих знакомых мне людей, кто может мне пригодиться.

— Миссис Стаббс, — неуверенно обращаюсь, останавливаясь перед ней.

— Что такое, дорогая? — спрашивает она, поднимая на меня взгляд от клавиатуры своего допотопного компьютера.

Её тон заметно более сдержанный, чем раньше, а в глазах появилась новая настороженность, окружённая паутинками морщин и обрамлённая простыми круглыми очками.

— Вы всё ещё… интересуетесь оккультизмом?

Она удивлённо вскидывает брови, и твёрдая линия её рта размыкается.

— А что? Да, интересуюсь.

Киваю, задевая листья её сансевиерии.

— Могу я с вами поговорить? Наедине.

Я безжалостно удерживаю её взгляд своим, надеясь заинтриговать её срочностью просьбы. Мне кажется, мы с ней спариваемся, используя зрительный контакт. И я знаю, что выиграю, как выигрываю в любой игре воли, потому что никто из моих противников никогда не готов терпеть дискомфорт так, как я. Дорогуше Стаббс со мной не тягаться.

— Конечно, — неудивительно, она сдаётся, откладывая очки в сторону. — Пойдём со мной.

Я следую за глухим стуком её каблуков по каменным плиткам пола, эхом разносящимся по длинным узким коридорам здания. Она ведёт меня вверх по главной лестнице, а затем по другой, винтовой, с украшенными металлическими перилами. Она ведёт меня в одну из башенок, где я никогда раньше не была.

Мы достигаем площадки с единственной дверью, и она отпирает её большим ключом.

Комната внутри представляет собой тесную полукруглую нишу с исцарапанным дубовым полом и облезающими обоями. Места в ней ровно столько, чтобы поместились маленький столик, наполовину полный кулер, и тумба с электрическим чайником, набором для чая и парой кружек.

— Садись, — зовёт она меня и тут же начинает делать нам обеим чай, даже не спросив, хочу ли я.

Впервые я решаю держать рот закрытым и не протестую даже тогда, когда она выливает в мою кружку три порции сливок, прежде чем поставить её передо мной.

— Сахар, дорогая? — спрашивает она, и я качаю головой, потому что это не имеет значения. Я всё равно не собираюсь пить что-либо, что по цвету так сильно напоминает разбавленную водой дорожную грязь.

Она садится сама со своей кружкой, поджимая губы, делает первый тёплый глоток и закрывает глаза почти с религиозным благоговением. И только открыв их, спрашивает меня, о чём я хотела с ней поговорить.

Я делаю очень глубокий вдох. А потом почти перестаю дышать, рассказывая ей. Слова вырываются из меня с напором прорванной дамбы. Я не могу позволить себе замяться, потому что если замнусь, если дам себе задуматься о том, насколько безумно я, должно быть, звучу, я не смогу рассказать вообще никому, даже безобидной Дорогуше Стаббс, чьё мнение мне и вовсе незачем принимать близко к сердцу. И потому я продолжаю, механически излагая «факты» и «доказательства», подкрепляя свою «гипотезу» так, как отстаивала бы дело в зале суда.

Когда заканчиваю, опускается давящая тишина, тяжёлая пауза в разговоре, который я только что доминировала большую часть получаса. Дорогуша Стаббс делает глоток чая, наверняка уже холодного, и мой желудок неприятно скручивает. Трудно сказать, от того ли, что я представила кислый привкус, или от ожидания её реакции.

Когда она наконец говорит, её ответ на мою тираду оказывается для меня настоящим шоком.

— Сомневаюсь, что такой человек, как я, способен сообщить что-то новое такому человеку, как ты, Роксана, урождённая Морою.

Мои брови взлетают вверх, а она улыбается.

— Ах да. Я изучала Карпатский оккультизм: исторический компендиум в рамках своих исследований. Уверена, для вас не сюрприз, что ваши предки там фигурируют весьма обильно… то, как Сангрэль Морвиан, похоже, преследует женщин в вашем роду, действительно завораживает.

— Значит, вы не думаете, что я сумасшедшая? — с благодарностью выдыхаю, и впервые в жизни чувствую нечто опасно похожее на привязанность к Беатрис Стаббс.

— Ну, с твоей новой книгой ты меня, признаться, обеспокоила, — она бросает на меня многозначительный взгляд, и я смущённо улыбаюсь. — Но, когда речь о Сангрэле, я абсолютно так не думаю! — уверяет она меня со звучной, горячей убеждённостью. — Как бы я могла, учитывая всё, что мне известно о твоей родословной?