Демонические наслаждения (ЛП) - Смайт Марго

Я перестаю её слушать. Я уже получила от неё всю информацию, которая мне была нужна, и мне плевать на её непрошеные советы. Я фиксирую взгляд на золотой розе, приколотой к её блузке.

— Какая прелестная брошь! — перебиваю я.

Я, конечно, так не думаю, брошь безвкусная как хуй знает что. Но мне нужно идти, а ничто не заставляет людей перестать трепаться так эффективно, как дать им понять, что ты их не слушаешь, но так, чтобы они не могли открыто на тебя разозлиться. Например, сделать комплимент. Желательно — по поводу чего-то, что имеет для них сентиментальную ценность.

— Спасибо. Она принадлежала моей матери, — говорит Дорогуша Стаббс, деликатно касаясь розы пальцами. — Я надеваю её только по особым случаям, как сегодня, в её день рождения. Ей бы исполнилось девяносто.

Мне едва удаётся сдержаться, чтобы на лице не проступила самодовольная ухмылка.

— Как мило, — говорю с намеренно неискренней улыбкой.

И, как я и рассчитывала, она бормочет что-то о том, что ей нужно идти, моет кружки в маленькой раковине в углу, а затем мы обе направляемся к двери.

— После вас, — говорю я настойчивым тоном, когда мы подходим к вершине той крутой винтовой лестницы, и не двигаюсь с места, пока она не сдаётся и не начинает спускаться по ступеням впереди меня.

Вскоре после этого я мчусь по коридорам, надеясь остаться незамеченной. Я быстро отказываюсь от мысли заглянуть в аптеку на кампусе. Меня наверняка узнают, и слух может дойти до Сайласа. Вместо этого я трусцой возвращаюсь домой, иду срезом через газон, а каблуки вязнут в пропитанной водой земле. Я запрыгиваю в нашу машину и еду прямиком в Кесвик.

Я промёрз до костей к тому времени, как возвращаюсь домой после последней лекции за день, и всё же, едва открыв входную дверь, я замираю на нашем пороге, рассеянно уставившись на растрёпанные бежевые волокна нашего придверного коврика.

«Не входи без вина», гласит надпись чёрным курсивом.

Мы с Роксаной бесконечно спорили из-за этой её покупки. Как обычно, она была глуха к моим протестам о том, что мне нужно иметь возможность приглашать коллег, не испытывая стыда.

Но коврик не причина моей заминки. И нет у меня особого желания продолжать на него пялиться. Нет, дело в запахе. В том абсолютно восхитительном запахе, от которого у меня текут слюнки и урчит в животе.

Бараньи отбивные.

В последний раз Роксана готовила их, когда выяснила, что тайным любовником Мии Кэмпбелл был гинеколог Уилсон, а не я. А до этого мы не ели их как минимум год, с тех пор как она, давя на чувство вины, вынудила меня потратить небольшое состояние на её издательскую затею.

Можно ли меня винить за то, что я задаюсь вопросом, какую мелкую супружескую победу она одержала на этот раз?

Увы, ничего не поделаешь, придётся войти и выяснить.

Не успеваю закрыть за собой дверь, как уже расстёгиваю пальто. В передней невыносимо жарко.

— Дор-рогой! — Роксана марширует мне навстречу, чтобы поприветствовать, в фартуке в красный горошек, повязанном поверх одного из её маленьких чёрных платьев.

Если не считать несколько жёстко прокатанного «р», слово она произносит почти как носитель языка, пусть и с чем-то близким к театральности — преувеличенно британской манерой выражаться, похожей на то, как американские актёры изображают английских персонажей. Когда мы впервые встретились, она так не говорила. Нет, тогда в её акценте была сплошная Восточная Европа. Я не вспоминал его годами, и теперь, когда вспоминаю, чувствую, как ярко-краснею, потому что у меня стоит так, что я вот-вот разорву молнию на брюках.

— Как прошёл твой день? — спрашивает она, пока я вешаю пальто, отворачиваясь от неё, чтобы она не заметила моего возбуждения.

Такое стало происходить всё чаще в последнее время, ещё одна из моих жалоб. Моё тело больше не ощущается моим.

— Ужасно, — отвечаю я. — Кажется, я чем-то заболеваю. Устал. Рассеянный. Наверное, мне придётся лечь после ужина.

Тем временем я избавляюсь от эрекции, заставляя себя думать о Беатрис Стаббс, о её тугом пучке тонких мышино-русых волос и морщинах на сухой коже.

— Ох, конечно, милый.

Она говорит это достаточно ласково, но в её голосе есть едва уловимый оттенок снисхождения. Она думает, что я преувеличиваю свои симптомы?

Не знаю, но что-то в том, как она на меня смотрит, тревожит меня, даже если я не могу объяснить почему именно. Я всё ещё пытаюсь это понять, когда позволяю ей вести меня к столу, взяв под локоть. Послушно опускаюсь в мягкое, обитое тканью кресло.

— Как насчёт чашечки чая? — предлагает она с улыбкой, которая ни капли меня не успокаивает.

Но потом я чувствую вину, потому что в чём я её вообще подозреваю? Мне нужно взять себя в руки.

— Замечательная идея, любовь моя, — говорю я. — Спасибо.

Наблюдаю, как Роксана хлопочет на кухне, и замечаю, что она, должно быть, уже вскипятила воду до того, как я вошёл, потому что она наливает её, дымящуюся, в приготовленную кружку. Кладёт чайный пакетик, прижимая его чайной ложечкой, затем достаёт молоко из холодильника и щедро плескает в мой чай, как я люблю. Она выбрасывает пустую пластиковую бутылку, не утруждая себя тем, чтобы отделить её от не перерабатываемого мусора.

Ставит передо мной чай, и я с благодарностью делаю несколько глотков, пока она приносит блюдо с картофельным пюре и поднос с бараньими отбивными.

— Без овощей? — приподнимаю брови над краем кружки, жалея о своих словах в ту же секунду, как они срываются с моих губ.

Я готовлюсь к её злости так же, как готовился бы к физическому удару, сутуля плечи и напрягая ноющие мышцы.

Но её не последовало.

Роксана лишь натянуто улыбается, усаживаясь с большим бокалом вина в руке.

— Не сегодня, — говорит она чуть слишком бодро. — Не обязательно всё время есть как кролики.

— Хех, — неловко усмехаюсь.

Я делаю ещё один большой глоток, затем накладываю себе еды, и мы оба едим молча. Что меня беспокоит, потому что обычно она пилит меня за то, что я не разговариваю с ней за ужином, каким бы я ни был уставшим, как бы нам ни о чем было говорить. Нет, она всегда настаивает, чтобы я говорил ради самого «говорения», хотя бы о погоде. Но сегодня вечером она молчит и, похоже, вполне довольна тем, что большими глотками пьёт своё красное вино, сопровождая его самыми крошечными кусочками еды.

Определённо что-то не так. Вот только бы понять, что именно.

РОКСАНА

Вкус вина густой и пряный на языке, когда я катаю его во рту, и представляю, как оно окрашивает мои зубы. Неважно, для этого и существует отбеливание. Жёлтые зубы куда проще исправить, чем лишний вес от слишком большого количества калорий. А в вине их и так немало, так что мне нужно быть осторожнее с тем, сколько я ем. Я накалываю вилкой маленький кусочек баранины, и из него сочатся жирные соки. Кладу вилку, мясо всё ещё насажено на неё, и делаю ещё глоток.

Я наблюдаю, как Сайлас начинает покачиваться на месте, едва обращая внимание на еду на своей тарелке. Его дыхание становится сбивчивым и громче. Хотелось бы, чтобы я включила музыку, чтобы мне не пришлось это слушать. Он поднимает на меня взгляд, между его бровями залегает складка подозрения. Но, прежде чем он успевает облечь это в слова, его лицо замирает, неподвижное, как каменная глыба, и такое же бесстрастное. А затем его глаза меняются, резче, чем я ожидала: радужки темнеют и расширяются. Преображение разительное, и не только в глазах, но и во всём его облике, который теперь словно рассечён жёсткими линиями и высечен злонамеренной усмешкой.

— Это ты, — приветствую я его. — Это правда ты.

И теперь, когда я вижу его таким, какой он есть, я не понимаю, как могла не увидеть его раньше. Он может выглядеть как Сайлас, но его присутствие куда больше. Будто он высасывает из комнаты весь кислород. Будто он видит до костного мозга. И теперь я знаю: нет на свете места, где я могла бы от него спрятаться.