Вкус твоего страха - Добрая Вера

— Ничего особенного, — ответил Эдриан, и голос его был всё тем же — спокойным, обволакивающим, профессиональным. — Простая релаксационная техника. Вы хорошо поддаётесь.

— Но я чувствую…

— Лёгкость? — перебил он. — Это нормально. Так бывает после первого сеанса. Организм реагирует на расслабление.

Я прищурилась. Что-то здесь было не так. Я не знала что, но чувствовала это — тем самым непонятным чутьём, которое никогда меня не обманывало. Доктор Морро что-то скрывал. Что-то важное.

— На сегодня достаточно, — произнес он, поднимаясь с кресла, и движения у него были плавными, текучими — так двигаются танцоры или хищники. — Я запишу вас на следующий приём. Вы свободны в пятницу?

— Да, — пробормотала я растерянно. — В пятницу я свободна.

— Отлично. Секретарь согласует с вами время.

Мужчина протянул мне руку для прощания, и я машинально её пожала. Его ладонь оказалась сухой и прохладной. Очень прохладной, почти холодной, как у человека, который только что зашёл с мороза. Хотя за окном был ноябрь, в кабинете было тепло. Даже слишком тепло для ноября.

Я вышла из кабинета, чувствуя себя странно. Лёгкость никуда не делась, мне действительно было лучше, намного лучше, чем утром. Но вместе с облегчением внутри поселилась смутная тревога. Не та паника, что накатывала в метро, а другая — тихая, холодная, похожая на предчувствие.

В приёмной секретарша записала меня на пятницу, на десять утра. Я кивнула, взяла карточку с подтверждением и направилась к лифту. Уже в коридоре, дожидаясь, пока зажжётся кнопка вызова, я вдруг остановилась. В памяти всплыла одна деталь, которую я вначале пропустила мимо сознания, но которая теперь всплыла и засела занозой.

В кабинете, у двери, висело большое зеркало в тёмной раме.

И когда Эдриан Морро провожал меня до выхода, он прошёл мимо него.

Я вспомнила это отчётливо: он прошёл мимо зеркала, и в зеркале никого не было. Только я — бледная, с прикушенной губой и всё ещё влажными от непролитых слёз глазами. И пустота рядом со мной. Никакого отражения. Никакого доктора Морро.

Лифт пришёл, двери разъехались, и я шагнула внутрь. Только когда кабина тронулась и поползла вниз, я сказала себе: показалось. Освещение. Угол. Игра света. У меня был тяжёлый приступ паники утром, я не выспалась, я перенервничала, поэтому неудивительно, что мерещится всякое.

Но когда я вышла на улицу, под серое ноябрьское небо, и вдохнула холодный воздух, от которого запершило в горле, я поймала себя на том, что уже жду пятницы.

И дело было не только в том, что мне впервые за долгое время стало легче. Дело было в нём. В этом странном человеке с серебряными глазами и холодными руками. В его голосе, который окутывал, как тёплый плед. В его запахе — сандал и что-то ещё. В том, как он смотрел на меня, когда думал, что я не вижу.

Я хотела снова его увидеть.

И это пугало меня сильнее, чем все панические атаки вместе взятые.

Глава 2. Запретный аромат

Есть вещи, от которых невозможно отказаться, даже зная, чем это кончится

Эдриан

Я закрыл дверь за её спиной и замер, прижав ладонь к деревянной панели. Пальцы подрагивали. Я смотрел на них как на что-то чужеродное, потому что мои пальцы не дрожали уже множество лет, с тех пор как я перестал быть человеком, а человеческие слабости, одна за другой, отпали, точно сухие листья с осеннего дерева. И вот теперь они дрожали.

За дверью стихали её шаги — быстрые, лёгкие, чуть неровные, как у человека, который только что пережил сильное потрясение и ещё не решил, радоваться ему или пугаться.

Я слышал, как она прошла через приёмную, как тихо звякнул колокольчик на стойке секретаря, как щёлкнула входная дверь. И только когда лифт в конце коридора издал свой механический вздох и пополз вниз, я позволил себе оторвать ладонь от двери и выпрямиться.

В кабинете всё ещё стоял её запах.

Нет, не запах — аромат. Духи, которыми она пользовалась, были простыми, едва уловимыми: ваниль, мускус, что-то цветочное, возможно, пион. Но поверх этого, перекрывая и духовитую композицию, и запах уличного ноября, и даже мой собственный сандал, витал тот самый, неповторимый, невозможный аромат, от которого у меня до сих пор кружилась голова. Эмоциональное поле…

Я отошёл от двери и медленно, стараясь не делать резких движений, вернулся к своему креслу. Опустился в него, откинулся на спинку, закрыл глаза. И вдохнул — глубоко, полной грудью, хотя лёгкие мои не нуждались в кислороде уже второе столетие.

Тёмный шоколад, дым и ночная фиалка...

Я знал этот аромат. Знал двести лет назад, когда у него ещё не было названия, по крайней мере, такого, которое можно было бы отыскать в человеческих классификациях. Тогда я называл его иначе. Тогда я называл его Катрин.

Но Катрин умерла до того, как я стал тем, чем стал. Умерла по моей вине — это я помнил смутно, обрывочно, как помнят сон через минуту после пробуждения: знаешь, что он был, чувствуешь его отголосок в груди, но деталей не восстановить. Только это лицо, которое стёрлось из памяти на двести лет и вдруг проступило сегодня, как проступает на старой фотографии изображение, проявленное заново.

Лиса Ветрова. Двадцать шесть лет. Панические атаки. Направлена неврологом.

Я открыл глаза и посмотрел на графин с водой, стоявший на столике между креслами. Вода была спокойной, поверхность гладкой как зеркало. Хороший графин, дорогой, из богемского стекла. Я купил его лет сорок назад на аукционе в Вене и с тех пор не менял, потому что вещи, которые служат долго, становятся чем-то вроде молчаливых свидетелей. Этот графин видел сотни пациентов. Видел их слёзы, их признания, их прозрения. Но сегодня он видел то, чего не видел никогда.

Сегодня он видел, как я потерял контроль.

Я ведь едва не сорвался. Едва не сделал то, чего не делал с тех пор, как Камилла вбила в меня железное правило: никогда не пить клиентов.

Правило было простым и жестоким, как всё, чему учила Камилла: если пьёшь клиента, привязываешься; если привязываешься, теряешь бдительность; если теряешь бдительность, умираешь. Не от голода, а от тоски, которая для нашего брата страшнее серебра и осинового кола.

И всё же сегодня, когда она сидела передо мной и рассказывала о чёрной воде, о лицах под поверхностью, о мёртвых, чей страх она впитывает, точно губка, я чувствовал, как клыки сами собой удлиняются, задевая внутреннюю сторону губы.

Чувствовал, как зрачки расширяются, заливая радужку чернотой, и как горло сжимается в спазме — не от жажды, нет. От древнего, первичного, неутолимого голода, который я научился контролировать столетия назад и который сегодня, за какие-то двадцать минут в присутствии этой рыжеволосой девчонки, разорвал все сдерживающие оковы и заявил о себе в полный голос.

Её поле было… невозможным. Другого слова я подобрать не мог, а я знал много слов — за двести лет поневоле становишься филологом.

Невозможным, потому что обычный человек, даже самый эмоциональный, даже самый травмированный, не пахнет так. Страх пахнет кислым, гнев — горьким, печаль — пресным, как стоячая вода. А её страх пах тёмным шоколадом и дымом. В нём была глубина, которой не могло быть у простого невротика с паническими атаками.

В нём были слои — десятки, может быть, сотни слоёв, наложенных друг на друга, как годичные кольца на спиле старого дуба. Я чувствовал в её поле чужие смерти. Не одну, не две — десятки. Мужчины, женщины, молодые, старые — все они оставили свой предсмертный ужас в этой хрупкой рыжеволосой девушке, которая, возможно, даже не подозревала, что носит в себе целое кладбище.

Нексус. Бессознательный нексус.

Я знал это слово из старых книг, которые Камилла заставляла меня читать в первое десятилетие после обращения. Нексус — человек, способный впитывать эмоции смерти. Редчайший дар, встречающийся раз в столетие. И проклятие, потому что нексусы не живут долго: их дар пожирает их изнутри, если не находится тот, кто умеет его обуздать. Или тот, кто умеет его пить.