Вкус твоего страха - Добрая Вера

Я выключил воду и вышел из душа, не вытираясь. Прошёл в спальню, лёг на кровать и уставился в потолок. Сна не было — вампиры редко спят, — но иногда я позволял себе лежать неподвижно, с закрытыми глазами, имитируя человеческий ритуал. Это помогало думать. Или не думать, что в моём случае было почти одним и тем же.

Но сегодня не помогало ничего.

Я лежал и видел её. Её веснушки, разбежавшиеся по переносице. Её зелёные глаза, меняющие оттенок при каждом движении. Её руки, нервно теребящие ремешок сумки. Её губы — пухлые, с приподнятыми уголками, которые не опускались, даже когда она рассказывала о самом страшном. И её запах. Этот невозможный, сводящий с ума запах, который я чувствовал даже сейчас, в своей собственной спальне, за много километров от неё.

Я открыл глаза и сел на кровати.

Нет. Так не пойдёт. Я должен отказаться от неё. Завтра же. С утра позвоню Ирме и скажу, что пациентку Ветрову нужно передать другому специалисту. Придумаю причину — конфликт расписания, непрофильный случай, что угодно. Ирма не станет задавать лишних вопросов, она вообще никогда не задаёт лишних вопросов, за что я ей и плачу.

Я встал, подошёл к окну, прижался лбом к холодному стеклу и посмотрел на город. Где-то там, в одном из тысяч освещённых окон, спала она — рыжеволосая девушка, которая не знала, что носит в себе кладбище чужих смертей. Девушка, чей страх сводил меня с ума. Девушка, которая видела во сне чёрную воду — ту самую, в которой я тонул двести лет назад, когда умирал человеческой смертью.

Девушка, которую я не мог и не должен был видеть снова.

Я простоял у окна до рассвета, а когда ноябрьское солнце — бледное, негреющее, едва пробивающееся сквозь серую пелену облаков — показалось над крышами, я принял окончательное решение.

Я знал, что это ошибка. Знал так же точно, как то, что солнце никогда не взойдёт на западе, а мёртвые не возвращаются.

И всё же я не мог иначе.

Где-то глубоко внутри, под слоями столетнего цинизма и врачебной этики, под правилами Камиллы и страхом перед Советом, шевелилось то, что я давно считал похороненным. Любопытство, интерес и желание — не голод, а другое, более тонкое, почти забытое.

Я хотел её увидеть, но не как пациента, не как нексуса и не как источник пропитания.

Просто увидеть.

И это, пожалуй, было самым страшным из всего, что произошло со мной за последние двести лет.

Глава 3. Голод

Голод бывает разным. Самый страшный — тот, что живёт не в теле

Эдриан

До среды оставалось три дня.

Я прожил их в странном, неестественном для себя ритме — не работал, а функционировал. Принимал пациентов, пил их пресные эмоции, возвращался домой, смотрел в потолок, снова шёл в клинику. Механизм, отлаженный десятилетиями практики, работал исправно, но шестерёнки скрежетали. Я знал почему, просто не хотел называть причину вслух.

Во вторник вечером я сорвался.

Это случилось не в кабинете и не в клубе, а в собственной спальне, где я провёл последние два часа, лёжа на кровати и изучая трещину на потолке, которой раньше не замечал. Трещина была тонкой, едва заметной, и шла от люстры к углу комнаты. Я разглядывал её с тем бессмысленным вниманием, с каким человек, лишённый сна, разглядывает узоры на обоях, и пытался не думать о завтрашнем утре.

Не получалось.

Я встал, прошёл в ванную, даже не включая свет — вампирское зрение прекрасно обходилось без него, — и встал под душ. Вода была горячей, почти обжигающей, но я не чувствовал её тепла. Вернее, чувствовал, но оно не приносило ни расслабления, ни облегчения — просто касалось кожи и стекало вниз в сливное отверстие.

Я упёрся ладонями в мраморную стену душевой, опустил голову, закрыв глаза, и увидел её.

Это было не воспоминание — воспоминания у вампиров тускнеют, теряют чувственную окраску, остаются чем-то вроде старой фотографии: знаешь, что было, но не помнишь, как пахло, как звучало, как касалось. А то, что я видел сейчас, было ярче реальности. Лиса сидела в моём кресле — рыжие волосы выбились из пучка и упали на плечо, — и её губы были приоткрыты, а ресницы подрагивали, потому что она снова погружалась в свой страх. И запах — тёмный шоколад, дым, ночная фиалка — плыл ко мне, окутывал, проникал в каждую клетку моего мёртвого тела.

Я застонал сквозь зубы и сжал ладонью член. Грубо, без нежности, потому что я не заслуживал нежности, и она, та, что сидела сейчас в моём воображении, не заслуживала того, что я с ней делал, но остановиться я уже не мог.

В моей фантазии она не была пациенткой. Не было кресла, не было кабинета, не было врачебной этики, которую я сам себе придумал, чтобы оправдать восемьдесят лет воздержания. Была только она — на коленях передо мной, с расширенными от страха зрачками и приоткрытыми губами. И её густой, ароматный, невозможный страх тёк ко мне, и я пил его, пил жадно, не сдерживаясь, как не позволял себе пить ни разу за двести лет.

Я двигал рукой быстро, резко, почти причиняя боль — боль была единственным, что ещё связывало меня с реальностью, с водой, хлещущей по плечам, с мраморной стеной под ладонями, с тихим гулом вентиляции под потолком. Всё остальное было там — с ней.

Я представлял, как она смотрит на меня снизу вверх, и в её зелёных глазах страх смешивается с желанием, как её пульс учащается, как её пальцы сжимаются на моих бёдрах, как её хрипловатый голос шепчет моё имя…

Я кончил с глухим, злым рычанием, и в тот же миг видение разбилось вдребезги. Никакого облегчения, только пустота, только холод и вода, всё ещё хлещущая по плечам, и отвращение к самому себе, липкое и густое, как масло.

Я стоял под душем ещё долго, хотя вода давно остыла и даже начала жечь кожу — вампиры чувствительны к перепадам температур, но сейчас мне было всё равно. Потом выключил воду, вышел, не вытираясь, и прошёл в спальню. Лёг на кровать, уставился в потолок.

Трещина всё ещё была там — тонкая, едва заметная, идущая от люстры к углу. Я смотрел на неё и думал о том, что всё идёт не так. Что завтра я увижу Лису снова. Что завтра мне придётся сидеть в трёх метрах от неё и делать вид, что я врач. Профессионал. Что я не хочу впиться клыками в её эмоциональное поле и выпить его до дна.

Я закрыл глаза и позволил себе короткую, горькую усмешку.

Профессионал. Врач. Целитель душ.

Двести лет я убеждал себя, что стал кем-то большим, чем просто вампиром. Что моя работа — не прикрытие для охоты, а настоящее призвание. Что я помогаю людям. Что я, чёрт возьми, приношу пользу. И вот теперь, спустя два столетия самодисциплины и самоконтроля, одна-единственная девушка с рыжими волосами и паническими атаками разнесла все мои убеждения вдребезги быстрее, чем я успел произнести слово «контрперенос».

Я лежал без сна до самого рассвета, а когда серое ноябрьское утро заползло в окна, поднялся, оделся — тёмный костюм, светлая рубашка, никакого галстука, всё как обычно, — и отправился в клинику. Ирма встретила меня в приёмной и сообщила, что пациентка Ветрова подтвердила приём на десять.

— Кофе? — спросила Ирма, хотя прекрасно знала, что я не пью кофе. Это был наш ритуал: она предлагала, я отказывался, и так каждое утро.

— Нет, спасибо, — сказал я. — Ирма, пациентку Ветрову, когда придёт, пожалуйста, проводите сразу в кабинет. Без ожидания.

Ирма кивнула, и я прошёл к себе, закрыл дверь, сел в кресло и стал ждать.

Часы на стене отсчитывали минуты. Девять тридцать. Девять сорок. Девять пятьдесят. Я смотрел на циферблат и думал о том, что за всю свою двухсотлетнюю жизнь я никогда, ни разу не ждал ни одного человека с таким нетерпением и таким ужасом одновременно. Даже Катрин. Даже в ту ночь, когда…

Я оборвал мысль. Не сейчас. Только не сейчас.

В десять ноль две дверь кабинета открылась, и вошла Лиса.

На ней был горчичный свитер крупной вязки, который я видел во время нашей первой встречи, или похожий, и тёмные джинсы.