Меч Богов (ЛП) - Андрижески Дж. С.

Он услышал, как металл звякнул о камень.

Он услышал, как Врег выругался, крикнул ему вслед, требуя объяснить, какого хрена он творит, куда идёт и почему решил, что может уйти с поста без объяснения причин. Нензи привык, что на него орут. Он привык, что его проклинают, называют дерьмом, швыряют в него чем попало, бьют, пинают. Он настолько привык к этому, что почти не слышал. Он почти не чувствовал этого.

Его лишь на мгновение обеспокоило, что Врег может пойти за ним. Он не хотел, чтобы Врег шёл за ним. Он не хотел, чтобы Врег пострадал.

Огромный видящий так и не покинул свой пост.

Возможно, это было очевидно, но Нензи всё равно почувствовал облегчение.

Он ускорил шаг, спускаясь по каменным ступеням.

Теперь он мог дышать.

Он снова мог дышать.

Он быстро спускался по извилистой тропе, которая в конце концов должна была вывести его из горы. На первом повороте каменистой тропы он ненадолго потерял из виду Адипан. Он свернул налево и пошёл по каменному коридору, который вскоре привёл его обратно в пещеру.

Ещё три таких поворота, и он окажется на открытом воздухе.

Он знал это.

Ему было всё равно.

Он не оглядывался.

Он должен был понимать, что так просто ему не выбраться.

Он должен был это понимать.

Он должен был помнить, что дядя держал его на привязи, как одну из тех птиц, которых использовали для передачи сообщений через линию фронта. Один из видящих его дяди держал десятки таких птиц в одной из пещер этого комплекса. В отличие от людей, они могли использовать свой дар, чтобы заставить птиц делать то, что им нужно. По этой же причине они не ограничивались одним или двумя видами.

Они использовали самых разных летающих существ, чтобы преодолевать разные расстояния и маскироваться. Нензи видел, как сообщения доставляли ястребы, чайки, совы, голуби, воробьи, коршуны, пустельги, вороны, грачи и даже несколько летучих мышей и летучих лисиц.

Количество птиц в неволе то увеличивалось, то уменьшалось.

Видящий, который их держал и контролировал, был садистом, как и Меренье.

Он мучил их и подчинял своей воле и свету, ломал их, даже когда в этом не было необходимости, просто потому, что мог. Он использовал свой разум, чтобы подчинить их и не дать им пожирать друг друга, а также чтобы они передавали сообщения, а иногда и более крупные предметы, иногда даже карты, планы или другие объекты.

Нензи знал, что некоторых птиц забирали оттуда и использовали для ещё более сомнительных целей. По ночам, когда остальным становилось скучно и они начинали вести себя беспокойно, смотритель птиц, Хэвиш, спускал их из вольера вниз и заставлял драться насмерть, чтобы развлечь рядовых членов банды. Они заключали пари и подшучивали друг над другом. Алкоголь лился рекой, и всё заканчивалось одинаково: кровь, перья и, как правило, куча мёртвых и покалеченных птиц.

Нензи видел, как на одной из таких драк сова уничтожила ворона.

Он видел, как раненый, но великолепный гигантский беркут был убит пустельгой и краснохвостым ястребом, чей разум был искажён, чтобы заставить их нападать.

Сейчас Нензи чувствовал себя одной из этих птиц.

Он смотрел на осунувшееся лицо своего дяди и понимал, что ему вот-вот подрежут крылья. Может быть, для верности прикажут разорвать на части ещё несколько птиц.

А может быть, на этот раз покалечат его самого.

Может, дядя просто бросит его на земляной ринг и посмотрит, кто выберется. А может, прикажет убить кого-то другого, кого-то, кто ему в самом деле нравился, например Врега. А может, просто прикажет остальным выбивать из него дурь, пока он не сдастся.

Нензи был так занят мыслями о себе как о птице, окровавленной птице в клетке, что пропустил первые слова дяди.

— …я думал, ты сегодня занят другими делами, — культурное урчание, почти шипение. — Я думал, мы увидимся только вечером. Я ошибаюсь, племянник?

Нензи стиснул зубы.

Стоя перед дядей, он чувствовал себя более маленьким, более юным, более грязным.

Он чувствовал себя ребёнком, которого взрослый застукал за чем-то неприглядным. Может, за мастурбацией. А может, за игрой с какой-нибудь гнилой дохлятиной.

Он чувствовал себя грязным, уставшим, опустошённым.

Он чувствовал себя потерянным.

Он чувствовал себя не по годам старым.

Он знал, что дядя сочтёт это проявлением слабости, сентиментальности, ребячества.

Ему было всё равно. Ему было абсолютно всё равно, чёрт возьми.

Он даже не пытался заговорить, оправдаться или объясниться, солгать или попытаться донести правду. Вместо этого он просто обошёл высокого видящего. Он отвёл взгляд от этого похожего на череп лица. Он отвернулся от этого пронзительного взгляда, которого так боялся в детстве, и изо всех сил постарался спокойно уйти, спустившись по лестнице.

Но дядя преградил ему путь.

— Я ещё не закончил, племянник, — в его низком голосе слышалось предостережение.

Нензи остановился.

— Ты должен вернуться на своё место и завершить работу, которую поручил тебе брат Врег, — продолжил видящий. — Если только тебе нечего мне сказать прямо сейчас. В таком случае я дам тебе время высказаться. Но с условием, что всё сложное или требующее больше нескольких минут нашего с тобой времени подождёт до того момента, когда мы окажемся в моих покоях.

На этот раз предостережение прозвучало ещё отчётливее.

Нензи услышал его.

Он ждал, когда на него нахлынет страх и желание подчиниться.

Не сработало.

Другой видящий не прикасался к нему, даже пальцем не тронул, но Нензи почему-то почувствовал, что клетка вокруг него сжимается. Он почувствовал, как путы всё туже обвиваются вокруг его лодыжек и голеней. Он почувствовал, как его сковывают цепи, как клубы дыма душат его лёгкие.

— Неужели тебе так необходимо, чтобы все знали, кто ты такой? — тихо выдохнуло худое, похожее на череп лицо. — Неужели так важно быть героем этой истории? Разве недостаточно спасти свой народ от тьмы, брат?

Нензи боролся с тошнотой.

К горлу подступила желчь. Отвращение.

Его дядя знал, что он задумал.

Конечно, знал.

Но Нензи чувствовал, что в его словах было нечто большее.

Он чувствовал, что это ложь.

Он не был здесь героем.

Он никогда не был героем. Ему уготована другая роль.

Ему и в голову не приходило, что он делает это из какой-то извращённой потребности быть замеченным.

Он просто надеялся, что, в отличие от него, Балидор не станет колебаться. Он надеялся, что видящий из Адипана увидит его световую сигнатуру такой, какая она есть, как только Нензи её покажет. Он надеялся, что видящий из Адипана сделает то, что нужно.

Он не станет колебаться. Он не дрогнет.

Он — Балидор из Адипана. Он — настоящий герой этой истории.

— Ты не имеешь права этого делать, — холодно сказал видящий с осунувшимся лицом. — Твоя жизнь тебе не принадлежит. Она никогда тебе не принадлежала. Я думал, мы уже усвоили этот урок, сын мой. Я думал, ты понимаешь своё место в истории.

Нензи нахмурился. Он действительно понимал.

Он уже давно всё понимал.

Его руки задрожали. Горло сжалось, и он не мог дышать.

— Убирайся нахер с дороги, — прорычал он.

Слова вылетели из его груди, из лёгких, из горла, с губ. Только после того, как он произнёс их, Нензи узнал свой собственный голос.

Его настоящий голос.

Голос, который он так долго подавлял, что забыл, как он звучит.

Осунувшийся видящий с лицом, похожим на череп, не двинулся с места. Он прищёлкнул языком, как будто мог видеть Нензи, который стоял сейчас перед ним, и не одобрял в нём абсолютно всё.

Нензи почувствовал отвращение, смешанное с разочарованием.

Он никогда не питал иллюзий, будто он нравился своему дяде, несмотря на все его бурные и ядовитые похвалы. Похвала за шаги, которые Нензи сумел предпринять, чтобы дистанцироваться от своего сердца, от своей личности. Похвала за его умение убивать. Похвала его за способность причинять страдания. Хвала его военному уму, его способности разрабатывать стратегию и побеждать. Хвала его готовности унижаться перед видящим, который никогда не видел в нём ничего хорошего, ничего, что по-настоящему принадлежало бы ему, ничего, что он не презирал бы.