Проклятая драконом (ЛП) - Кова Элис

В ямах разделки туши убитых драконов расчленяют. Считается, что когда туша разобрана на части, Эфиротень становится менее мощной. Менее концентрированной, у неё меньше шансов навредить Вингуарду или Источнику под защитой толстой земной коры. Драконов разбирают до тех пор, пока Эфиротень не станет минимальной, и их можно будет оставить гнить в этих проходах, которые выглядят как оживший ночной кошмар.

Хотя мама, конечно, со всем этим не согласна.

— Вас распределят по двое в комнату, инструкции вы получите от наших рыцарей, — произносит прелат, и её голос остер, как кинжал Милосердия.

Мы все начинаем оглядываться, прикидывая, с кем нас поставят в пару. Я вцепляюсь в руку Сайфы.

— Ваша работа будет тщательно изучена и оценена. Помните: всё, что вы сейчас будете делать — во славу Вингуарда, Крида и тех, кто отдает свои жизни на бастионах, храня наш покой.

Никто не смеет проронить ни слова, плечи у всех напряжены.

Прелат указывает на тяжелую дверь, в которую только что утащили парня. — Работайте усердно. Не давайте нам повода увести вас за эту дверь и подвергнуть более суровому испытанию, чтобы убедиться, что ваше сердце не смягчилось по отношению к дракону из-за проклятия.

Лишние предупреждения не требуются. Прелат начинает выкрикивать имена, распределяя людей по парам. Хоровин идет с Ровином, еще одним парнем из Андеркраста. Синдел с Бенджем. Нелли — та суппликантка, что сцепилась с Синдел в первый вечер, — с Дейзи, которую я знаю лишь шапочно, еще одной девчонкой из Верхнего города.

Список продолжается, суппликанты выходят вперед; в их глазах — страх, но челюсти решительно сжаты. Пока прелат читает, из коридоров появляются Рыцари Милосердия в полном облачении. Глаза Сайфы расширяются, пальцы судорожно сжимают мою ладонь. Она смотрит на них так, будто не выросла, видя эти плащи цвета драконьей крови и кожаные доспехи с серебряными пластинами, которые трещат от пламени, искрят молниями или переливаются почти радужным серебром — в зависимости от того, какие сигилы вытравлены на внутренней стороне.

Рыцари разводят пары по коридорам, идущим в случайных направлениях. Мысль о том, что мы больше не под присмотром инквизиторов, почему-то приносит облегчение.

— Изола Таз, — выкрикивает прелат.

Я выпрямляюсь, делаю ровный выдох, чтобы успокоиться, и бросаю последний взгляд на Сайфу; та едва заметно кивает. Я выхожу вперед. И хотя я не вижу глаз прелата под тенью капюшона, я чувствую её пронзительный взор. От этого ощущения по коже пробегает мороз, словно при первых зимних заморозках.

— Лукан Дариус, — называет она следующее имя.

Лукан подходит ко мне легким, уверенным шагом. Лицо спокойное, взгляд отстраненный, словно он где-то очень далеко. Я раньше не замечала, насколько сильно меняются его манера поведения и мимика, когда мы остаемся наедине в Трибунале. Вот Лукан, которого я знаю лучше всего: приемный сын викария, бесстрастный и покорный слуга Крида.

Наши глаза встречаются, и я быстро отворачиваюсь. Из всех людей меня поставили в пару именно с ним. Здесь явно не обошлось без руки викария. Но… может, это и не худший вариант? Предложение Лукана о союзе с нами по-прежнему висит в воздухе. Это может стать отличной возможностью проверить его слова на деле и официально закрепить очевидный выбор.

Рыцарь выступает вперед и ведет нас за собой. Путь по коридору кажется бесконечно долгим и невероятно клаустрофобным; я заставляю себя дышать ровно. Кажется, мы прошли два или три городских квартала, когда наконец останавливаемся перед дверью.

Комната, в которую мы заходим, оказывается еще хуже прохода.

Перед нами — голова зеленого дракона. Та самая, которую я узнаю. Тварь, напавшая на Вингуард в тот день, когда мы с Сайфой пробрались к Стене. Она гниет, чешуя едва держится на жиже, которая когда-то была плотью и мышцами. Шея бесцеремонно отрублена. Сухожилия и кости торчат под странными углами. Я не могу сдержать дрожь, пробегающую по спине, когда понимаю, что его глаза теперь — лишь пустые, сочащиеся красным дыры.

След запекшейся крови тянется от дракона к колоссальному желобу, выступающему высоко из стены. Судя по несмываемым пятнам у его отверстия, я догадываюсь, что он соединен с городом — удобный способ для Рыцарей Милосердия наверху сбрасывать куски драконов в толщу скалы, подальше от неба и Источника.

— Ваши инструменты. — Рыцарь Милосердия небрежно указывает на стену слева от нас.

Я смотрю на стену и на развешанные на ней инструменты. В животе всё переворачивается: я точно знаю, что нас сейчас заставят делать.

Глава 26

На стене передо мной висят всевозможные пилы, толстые металлические иглы, долота, молотки и клещи. Туши драконов быстро обрабатывают на поверхности — ровно настолько, чтобы куски пролезли в желоба. Видимо, здесь их разделывают окончательно, чтобы довершить работу по рассеиванию Эфиротени.

— Разделайте череп на куски достаточно мелкие, чтобы он целиком влез в тот бочонок. — Рыцарь Милосердия указывает на сосуд справа от двери, который явно слишком мал. Чтобы всё вошло, нам придется превратить череп в кашу… — Я вернусь через час, чтобы оценить ваш прогресс и убедиться, что ни один из вас не выказывает особой восприимчивости к Эфиротени.

«Проклят», — вот что он имеет в виду. Вот ради чего мы на самом деле здесь. Ткнуть нас носом в гору Эфиротени и посмотреть, не начнет ли кто-нибудь превращаться.

— Наденьте это, — говорит он, указывая на две пары перчаток; на вид они такие длинные, что достанут до локтей. Они лежат на паре таких же высоких сапог из толстой кожи, рядом с тяжелыми кожаными фартуками, висящими на стене. Всё красное, под цвет облачений Рыцарей Милосердия, но цвет неровный — и меня тянет вырвать, когда я осознаю, сколько драконьей крови впитывалось в них год за годом без нормальной стирки.

Что ж, по крайней мере, если мы прокляты, то умрем не в драконьих потрохах. Я начинаю понимать: в Трибунале всё строится на маленьких победах.

С этими словами рыцарь уходит, и дверь закрывается за ним с зловещим стуком. По спине бегут мурашки от отчетливого звука поворачивающегося снаружи ключа.

Лукан ничего не говорит. Он просто смотрит на голову дракона, сжав губы в жесткую линию.

Я подхожу к стене, натягиваю сапоги и перчатки, затем накидываю на шею фартук и завязываю его. Всё мне великовато, но я предпочту лишнее пространство в ботинках сдавленным пальцам. Затем я поворачиваюсь к инструментам. Рядом с ними висит базовая анатомическая схема дракона. В нижнем правом углу стоит печать Милосердия — пронзающий клинок, обвитый драконом.

— Что тебе подать первым? — Я выбираю пилу для костей. Когда Лукан не отвечает сразу, я оглядываюсь. Он всё еще пялится на голову дракона, слегка ссутулившись. Жиза. Я подхожу и протягиваю ему молот. — Надо начинать.

Его взгляд переползает на молот, затем на мое лицо. Лукан бледен как полотно, на лбу выступила испарина, будто он вот-вот свалится в обморок. Я подавляю вздох. Мне не хотелось искать с ним ничего общего, но если он ненавидит это так же сильно, как я…

— Они вернутся раньше, чем мы успеем опомниться, — говорю я тише. Чего я не произношу вслух, так это того, что он и так прекрасно понимает: им нужны результаты, и их отсутствие — серьезный риск.

— Верно. — Он забирает у меня молот, его челюсти сжимаются.

— Вон там схема. Отмечены мягкие места и точки разлома. — Я указываю рукой, а сама иду прямо к голове.

Зрелище поистине омерзительное. Желчь подступает к горлу, когда я наклоняюсь ближе. От такой близости к голове дракона — даже очень, очень мертвого — спазм перехватывает дыхание. Врожденный страх борется с отвращением, пока моя пила погружается в хлюпающую гнилую плоть. Чешуя отделяется легко, мясо под ней уже ни за что не держится.

— У тебя… отлично получается. — Лукан до сих пор не шевельнулся.

— Почти половину сознательной жизни я провела под опекой Крида.