Безнадежный некромантик (ЛП) - Браяр Шайло

Глава десятая

Хелспира

Боги, если бы её живот завязался еще туже, её бы вырвало прямо на собственные сапоги.

Хелспира редко боялась рассвета, но сегодня восходящее солнце принесло с собой тревогу. Её пальцы дрожали, пока она завязывала шнурки и вычищала запутавшиеся веточки из волос.

Её план был идеальным. Безупречным. Милосердным. Ну почему этот Баронет должен был всё испортить?

Вонзи клинок ему в глазницу, когда увидишь его в следующий раз.

Она выпустила струю воздуха сквозь сжатые губы, ослабляя шнурки, которые затянула слишком туго от досады. Бен всё еще может выйти победителем, напомнила она себе. Конечно, у него больше не будет страховки, если она подсунет ему фальшивый свиток, но это не значит, что он не сможет убить Вессика.

Это значит лишь то, что шансы на его благополучное возвращение упали. Драматически.

И словно этого было мало, признание Кошачьего Глаза прошлой ночью о том, что Бен — единственное, что удерживает его на плаву, жгло, как соль на открытой ране.

В отдалении она заметила, как двое мужчин сворачивают палатку. Как долго они уже на ногах, она не знала, но времени хватило, чтобы разобрать лагерь и соорудить импровизированную могилу для шавугина. Большая груда камней лежала там, где вчера ночью пали его кости, а из камней торчало надгробие, грубо сколоченное из палок и сплетенного тростника.

— Ты проснулась, — позвал её голос Кошачьего Глаза. Он подошел, и его подведенные красным глаза выглядели более изнуренными, чем когда-либо, когда он протянул ей записку. — Держи.

— Что это? — наклонив голову, Хелспира осмотрела клочок бумаги.

— Всё, что Оста хотел тебе сказать после того, как я навестил его в загробном мире. Кстати, Оста был мальчиком. И его звали Фрэнк.

Её норный крикун? Хелспира сжала бумагу, наспех переводя написанное на сиафарском. Основной темой были выражения благодарности, но шок от ситуации перекрывал смысл слов. — Я… я не понимаю, как ты?..

— Заскочил в Энос ранним утром, чтобы найти этого малыша.

— В Эносе должен быть миллиард таких крикунов, — прошептала она, не в силах закрыть рот от изумления.

— Триллионы, — пожал плечами Кошачий Глаз. — Смерть помогла. Неохотно. Но не волнуйся, это было нетрудно. Она ведет отличные записи.

Чем дольше она смотрела в его уставшие нефритовые глаза, тем суше становилось во рту — к тому времени, как она нашла в себе силы сглотнуть, он превратился в настоящую пустыню. Это было безумие — как быстро её старые шрамы разошлись, позволяя ужасам детства вырваться наружу. Десятилетия скорби, когда единственным другом, помогавшим нести это бремя, был череп Осты… Фрэнка.

— Ты сказал ей… ему, что я любила его? Что он значил для меня всё на свете? Что он был одной из немногих драгоценных вещей, которые держали меня на земле и давали цель? Что я никогда его не забуду? Что я жалею, что не смогла устроить ему те похороны, которые он…

— Хелс, — Кошачий Глаз удивил её, встретив этот нескончаемый поток её слов сочувствующей улыбкой. — Если я с чем-то и знаком досконально, так это с невысказанными словами, которые человек жалеет, что не произнес. Я сказал ему всё.

Слезы защипали единственный её глаз. Хелспира поспешно смахнула их, а горло сжалось почти до боли.

— Я бы не выбралась оттуда без него, — это всё, что она смогла выдавить из себя писклявым голосом.

Кошачий Глаз усмехнулся, прижав пальцы к груди:

— Посмотри, с кем ты разговариваешь. Я бы и сам здесь сейчас не стоял, если бы не Бенджамин.

Хотя слезы всё еще застилали зрение, Хелспира пробежала взглядом по письму, строчка за строчкой, пока её не охватило недоумение.

— Погоди. Здесь сказано, что он меня не помнит.

— Ну, да, — Кошачий Глаз потер затылок, — но я рассказал ему о тебе всё. Справедливости ради, Фрэнк был уже мертв, когда ты его нашла. Нельзя ведь создать любящие воспоминания без мозга, в котором они хранятся. Хорошая новость в том, что чувства могут храниться в душе, а так как животные, вроде Фрэнка, — безбожные язычники, которых не забирают в загробные миры божества, и его сущность, и его душа остаются в Эносе. Ты, может, и не живешь в его памяти, но ты будешь жить в его духе. Он был очень тронут, узнав, как много значил для тебя. Видишь?

Хелспира посмотрела туда, куда указывал Кошачий Глаз — на последнюю строчку, которую он вывел на бумаге. Мелким, витиеватым почерком было написано: В мире насилия как прекрасно любить того, кого едва знаешь.

Дрожь пробежала по её телу, и она прижала записку к груди. Любовь была редким понятием для жителей Хтонии. Осознание того, что её любовь к Фрэнку — которая статистически вообще не должна была возникнуть — превзошла жизнь и смерть… Слеза скатилась по её щеке.

— Спасибо. Это значит… всё.

Уголок его губ дернулся в улыбке:

— Боги задолжали тебе гораздо больше после всего, что заставили тебя вынести, но «всё» — это прекрасное начало. Идем?

— Да, конечно. — Дрожащими руками она вытерла остатки слез и спрятала письмо в небольшой кожаный мешочек на поясе. — Прости за эмоциональный всплеск. Это безумие — как что-то может гнить внутри, если похоронишь это на два с лишним десятилетия.

— Или на четыре года, — отозвался Бен, затягивая последний ремешок на рюкзаке.

Либо не заметив слов Бена, либо намеренно их проигнорировав, Кошачий Глаз в последний раз осмотрел поляну.

— Не нужно извинений. Кажется, мы собрали все вещи. Готова идти?

Она натянула фальшивую улыбку и кивнула.

— Отлично. — Кошачий Глаз подобрал свою косу и, усмехнувшись, вогнал её в землю. — Пойдем найдем нам волшебника и украдем его свиток.

— Или просто вежливо попросим, — вставил Бен.

— Умоляю, Бенджамин, где же тут веселье? Волшебники — общеизвестные засранцы. Особенно те, кто использует материальные компоненты, — пробормотал он с отвращением. — Держу пари на пять медных монет, что всё сведется к воровству.

Бен хмыкнул:

— Ты же знаешь, что некромантия — это просто подкатегория волшебства, верно?

— И что? Я засранец.

Бен кивнул:

— Справедливо. Но ты мой любимый засранец.

Кошачий Глаз обнял Бенджамина за костлявое плечо.

— А ты — мое любимое исчадие.

Когда они вдвоем двинулись в сторону Эверферда, живот Хелспиры скрутило, словно внутри заворочалась тысяча извивающихся червей. Как она теперь должна выполнить приказ Роуэна и обмануть Бена? Как она вообще может рискнуть лишить Кошачьего Глаза его спутника — её спутника, — когда она помнила, какой невыносимой была боль, когда у нее отобрали Фрэнка?

Её сапогам угрожала куда большая опасность, чем она думала. Если её не стошнит прямо сейчас, то лишь по прямому вмешательству самих богов.



Особая Теодора возвышался над городом, словно одинокое высокое дерево посреди бескрайней степи. За исключением того, что Эверферд был совсем не похож на степь. Город был таким же забитым, шумным и суетливым, каким она его помнила.

Улицы, вымощенные речным камнем, отшлифованным за столетия топотом ног, извивались по городу, словно брошенная бечевка. По мере того как троица продвигалась вперед, на глаза попадалось всё больше роскоши. Торговцы выкрикивали зазывные слова прохожим, а уличные артисты развлекали толпу музыкой и фокусами. Ароматы экзотических специй, жарящегося мяса и свежей выпечки манили каждого отведать лакомство из бесчисленных рыночных лавок. Хелспира смотрела на них с тоской. Эверферд был втрое больше Вайнпула и вмещал в себя всевозможные диковинки. Желание попробовать каждый местный кусочек, полюбоваться каждым творением рук человеческих, в которые люди вложили свои сердца, кричало в ней. Окунуться в человеческую культуру — вот всё, чего она когда-либо хотела.