Демонические наслаждения (ЛП) - Смайт Марго

Теперь мы в спальне, и я наблюдаю, как знакомое лицо моего мужа меняется, когда Сайлас отступает, а Сангрэль берёт под контроль его черты. Желание уже ритмично тянет мой клитор, а предвкушение пульсирует в самой моей глубине.

— Я вижу, ты уже принесла зеркало, — говорит он, когда его преображение завершено.

— Сегодня подходящий день для этого, — замечаю я. — Двадцать четвёртое февраля.

Это Драгобете, языческий праздник, посвящённый любви и началу весны — румынский фольклорный аналог Дня святого Валентина.

— Ты права. Идеальная ночь, чтобы растянуть твою красивую киску и заставить её рыдать о каждой капле моей спермы.

Он возвышается надо мной, скрестив руки на груди, мышцы напряжены. Но каким бы внушительным он ни был, я больше не чувствую ни капли страха в его присутствии. Может, дело в том, как он стоит — плечи чуть ссутулены, будто он тянется ко мне в притяжении. В его позе нет ничего угрожающего. А может, дело в том, что я научилась связывать его кривоватую, хищную ухмылку с удовольствием. В любом случае, даже зная, что собираюсь сделать, я не боюсь.

Он тяжело вдыхает, бросая взгляд на зеркало, прислонённое рядом с кроватью к кухонному стулу, который я притащила сюда снизу. Между его бровями появляется обеспокоенная складка. Затем его взгляд снова возвращается ко мне, излучая редкую интенсивность.

— Если мы это делаем, ты будешь хорошей папочкиной девочкой и сделаешь в точности то, что он тебе скажет, верно?

Делаю шаг назад, ближе к кровати, её чёрные атласные простыни аккуратно застелены и отражают свет лампы на прикроватной тумбочке.

— Да, Папочка.

Я чувствую себя взбудораженной и словно пьяной, сдерживая смешки, готовые вырваться из самой глубины груди. Но, если подумать, я понимаю, что сегодня не выпила ни капли вина. Твою мать, это впервые за долгое время.

— Ты будешь держать глаза на зеркале, — его голос как бархат и гравий, а взгляд прожигает мою душу.

— Да, Папочка.

Он хватает меня за подбородок, заставляя смотреть на него, в жесте, который так же привычен для меня, как и неотразим. Всё ещё странно — и странно льстиво — осознавать, что он выкачал это из того, что осталось от души Сайласа, именно потому, что мне это всегда нравилось.

— Я постараюсь сдерживаться. Но ты должна сказать, если я причиняю тебе боль. Слишком сильную, — он проводит большим пальцем по моим губам. Электричество пронзает меня, и я закрываю глаза с тихим стоном.

— Ты же знаешь, что для меня никогда не бывает слишком много, — возражаю я сладким голосом.

Он решительно качает головой.

— Ты ещё не была со мной так, Роксана, — говорит он, линия его рта сурова в тщательно выверенном обрамлении щетины. — Мне нужно, чтобы ты держала меня в узде. Если буду неосторожен, я могу уничтожить тебя удовольствием.

— А разве это не прекрасный способ умереть? — я мягко прикусываю его большой палец, и он вздыхает с видом страдания.

— Ложись на кровать, — приказывает он и шлёпает меня по ягодице, когда я поворачиваюсь.

Острая боль расходится по телу и всё ещё жжёт, когда я плюхаюсь на спину на прохладные, успокаивающие атласные простыни.

— Глаза на зеркало.

Поворачиваю голову в сторону, не удивляясь, когда встречаю в изящной чёрной раме своё тенистое отражение — выглядящее моложе и красивее, чем когда-либо. Спальня вокруг неё темнее и лишена всякой мебели, кроме кровати. По стенам тянутся бра с чёрными свечами.

Я слышу шорох его шагов по ковру, когда он приближается — медленно, в его походке заметна нерешительность.

— Теперь ты сможешь увидеть меня в зеркале. Не бойся, порочная прелесть.

— Не буду, — обещаю я, и это правда.

Меня всю покалывает от нервного предвкушения, дыхание сбивается, сердце бьётся быстро, а в глубине собирается текучее возбуждение. Но среди множества моих нынешних эмоций нет ни следа ужаса, потому что правда в том, что я чувствовала себя в безопасности с Сангрэлем и спокойнее рядом с ним, чем с кем-либо другим, с того самого момента, как он предложил мне вторую сигарету в той уборной несколько месяцев назад. Возможно, в моей крови всегда было отдавать предпочтение обществу демонов, а не людям.

Он делает ещё один шаг.

И наконец я вижу его.

Он огромен. Намного выше метра девяносто двух Сайласа и шире в плечах. Всё его тело словно создано, чтобы внушать страх. Человекообразный, сухой и выточенный, его окутанная дымом фигура излучает неестественную силу. В его коже есть каменно-серый оттенок, но с пылающими понтонами, из-за которых мне кажется, будто под земной корой струится лава.

Его лицо выглядит… как лицо красивого мужчины, который ни разу в жизни не испытывал ни одной доброжелательной эмоции. Ни морщинок от улыбок, ни складок сострадания. Лишь тёмные, жестокие глаза, как бездонные ямы, точёная челюсть и беспощадная линия рта.

Он снимает свой плащ, позволяя тому упасть на пол, но брюки оставляет.

— Глаза на зеркало, детка, — напоминает он голосом мягким и хриплым одновременно. — Вот так, хорошая девочка.

Когда он склоняется надо мной, обжигающий жар его тела окутывает меня. Это как стоять рядом с камином холодной ночью.

— Теперь ты чувствуешь меня, не так ли, моя порочная прелесть? — он поддевает пальцем кружево моих стрингов, и когтеобразный ноготь разрезает ткань, словно масло. Ткань распадается на лоскуты.

— Д-да, — подтверждаю я.

— Зеркало — это портал, — напоминает он. — Врата между этим миром и Подземным. В его близости реальности сливаются. Если ты будешь смотреть на отражение, если сосредоточишься не на том, что здесь, а на том, что по ту сторону, ты сможешь почувствовать всё. Позволь мне показать тебе.

Просунув свои звериные руки между моих коленей, он широко разводит мои ноги и наклоняется вперёд. Он открывает рот, и я задыхаюсь, когда его язык выскальзывает вперёд, длинный, змееподобный. Тот раздвоен почти наполовину, что Сангрэль демонстрирует, по своей воле разводя острые кончики в стороны и прижимая одну половину, свернувшуюся изящной «S», к моему клитору, а другую, шершавую и горячую, вводит в мою киску, пока не оказывается на уровне моей точки G.

Я задыхаюсь.

И тогда крик вырывается из самой глубины моего горла, когда я обнаруживаю, что его язык не только похож на змеиный, но и трепещет, как у неё, и сейчас дразнит самые чувствительные точки моего тела быстрыми вспышками вибрации.

Блаженство проникает в каждую клеточку моего тела. Оно покалывает в кончиках пальцев. Сводит пальцы ног. Заставляет веки распахнуться, а глаза закатиться, и заливает моё тело жаром, прокатываясь по мне сейсмическими волнами.

— Блядь, это намного лучше моего вибратора! — выдыхаю, когда переваливаюсь через край и обрушиваюсь в раскалённые глубины оргазма, дёргаясь, сжимаясь и покрываясь потом.

— Я же говорил, что он тебе больше не понадобится, — говорит он, втягивая язык обратно после того, как я прихожу в себя после нескольких мгновений полного отсутствия осознания чего бы то ни было — даты, года, окружающего мира, собственного имени, всего, кроме эйфории, текущей по моей крови, как опасность.

И хотя у меня есть собственные причины не соглашаться с его утверждением, я держу рот закрытым на эту тему и лишь жалобно шепчу:

— Я хочу ещё тебя, Папочка. Я хочу всего. Оплодотвори меня.

С ухмылкой он выпрямляется и сходит с кровати, чтобы избавиться от брюк, словно сотканных из дыма. Но когда он делает это, и я осознаю, что именно видят мои глаза, я задыхаюсь в протесте:

— Да ни за что, мать твою.

Потому что каменно-твёрдая длина в его руке настолько огромна, что я не смогла бы обхватить её ладонями. Её поверхность покрыта дымкой, как и остальное его тело, но вздувшиеся вены пылают, как линии вулканической лавы, а с её головки сочится знакомая мутно-красная субстанция, словно предэякулят.

— Это никогда не поместится!

Я сжимаю ноги в защитном жесте, прежде чем он успевает оказаться между ними. Он хватает меня за колени, словно собираясь резко раздвинуть их, его длинные когтистые пальцы почти достигают середины моих бёдер. Моё сердце ускоряется, дыхание сбивается.