Китт заставил ноги двигаться и подошёл к рабочему столу. Он почти видел там брата, склонившегося над очередной деревянной фигуркой, над которой тот работал. Уоррен мог сделать всё, за что брался: часы, фигурки, даже марионеток. Китт улыбнулся, сдерживая слёзы, когда провёл пальцем по деревянной кукле, подвешенной на нитях прямо посреди стола.
Должно быть, это был его последний проект.
Китт вспомнил ночь, когда открыл эту самую дверь и показал Уоррену его новый дом.
— Это будет твоя комната, — сказал он.
Уоррен шагнул внутрь, неуверенно переставляя ноги и напряжённо держа плечи, словно был готов сбежать при первом признаке опасности. Тени от одинарного окна углубляли измождённые линии его лица, высасывая юность из мальчика, который только-только стал мужчиной.
Китт молчал, пока его новый Потерянный мальчик осматривал комнату. Она была простой: одна чистая кровать с простынями, сшитыми феями, небольшой комод с тремя ящиками и достаточно места, чтобы добавить любые мелочи, которые сделали бы её по-настоящему его. И пусть это было немного, это больше, чем у Уоррена было в Воране, и именно такая комната была ему нужна. Китт знал это, потому что уже привязался к нему, а в Воране к нему не был привязан никто. Скоро эта комната наполнится любовью, пусть и тихой.
— Делай с ней всё, что захочешь, — сказал Китт низким и ровным голосом, чтобы не спугнуть его.
— И сколько мне это будет стоить? — быстро огрызнулся в ответ Уоррен.
Китт обдумал ответ. Это не будет стоить ни монеты. От него не потребуют ни труда, ни поручений. Только…
— Верности, — наконец сказал Китт. — Всё, о чём я прошу, — твоя верность.
— Довольно широко, — пробормотал он, и Китт нежно улыбнулся.
Первые недели на Мисторне Уоррен молчал, но ни разу не попросился обратно в Ворану. Китт видел многое в этих тёмных глазах, но только не желание вернуться в мир, который его отверг. Он принял Мисторн как новый дом, и Китт не мог быть довольнее.
По правде говоря, Китт был одинок. С одними только худшими из магов и островом, настроенным в унисон с его гнилыми настроениями, у него не было ничего. За недели с прибытия Уоррена солнце стало появляться чаще, согревая его кожу так, как не согревало уже целую вечность. Поля снова покрылись зеленью. Цветы распустились ослепительным многоцветьем, а ветер больше не нёс холода.
Они с Уорреном выполняли дела в молчаливом товариществе. Китт думал, что ему нужны смех и разговоры, но присутствия Уоррена хватало, чтобы заполнить пустоту, которая росла в нём последние сто лет.
Однажды Китт постучал в дверь Уоррена, держа в себе вопрос, ответ на который одновременно боялся и жаждал услышать. Но когда дверь открылась, слова умерли у него на языке.
— Что это? — спросил он, указывая на новое дополнение в комнате Уоррена.
— О, — ответил Уоррен, глаза прищурились в расчёте, пока он не добавил: — Можешь посмотреть, если хочешь.
Китт вошёл в комнату и замер, не в силах смотреть ни на что, кроме большого деревянного стола, стоявшего там, где раньше была кровать.
— Ты это сделал?
— Да, вроде того, — Уоррен провёл рукой по волосам.
По ножкам были вырезаны терновые лозы, обвивавшие все четыре, с идеально расположенными распускающимися цветами, которые ползли к столешнице. Верх украшали завитки звёзд и летящих фей.
— Я увидел это из окна в первую ночь, — прошептал он, указывая на сцену. — Это поразило меня, и я подумал, что хотел бы запомнить это навсегда.
Холодный бьющийся орган в груди Китта оттаял ещё немного.
— Я не знал, что ты работаешь по дереву.
— Я и сам толком не знал. Просто мне всегда нравилось работать руками, а здесь не так уж много того, с чем можно работать. Но ничего. Дерево идеальное.
— Да, — согласился Китт и посмотрел на своего первого Потерянного, своего друга. — Оно просто идеально.
Его сердце разбилось снова.
Инструменты, которыми пользовался Уоррен, всё ещё были разбросаны по столу, стул отодвинут так, будто повторял тот самый миг, когда его брат отложил всё, чтобы встать и перейти к следующему делу. Китт знал: скорее всего, это было что-то, о чём он сам попросил Уоррена, а тот без вопросов вскочил, откликнувшись на его зов.
Боги, каким же эгоистом он был. И каким всё ещё оставался.
— Я любила его, — прошептала Холли, вырывая его из мыслей.
Он создал, как ему казалось, остров, полный семьи, которую нужно защищать, а на самом деле это было разлагающееся место узников, которые когда-то его любили.
Китт хотел злиться на неё, но чувствовал лишь зияющую пустоту внутри, слишком уставшую, чтобы быть чем-то ещё. Голубые глаза, в которых он когда-то терялся, опухли от пролитых слёз. Щёки были розовыми и мокрыми. Китт поморщился при виде злого шрама, пересекавшего её горло. Он не мог сказать, любила ли Холли когда-нибудь его, но, стоя с ней в этой комнате, знал: Уоррена она по крайней мере любила, и пока этого было достаточно.
— Знаешь, что он сказал мне? Перед тем как я оставил его там, чтобы спасти тебя?
Холли вздрогнула, и приступ вины углубил складки на её лбу.
— Что?
— Он сказал: «Я не стою такой цены. Мою потерю ты переживёшь, а её — никогда».
Надломленный всхлип сорвался с её губ, даже когда она прикрыла их дрожащими руками. Этот вид вывернул ему сердце, но он не позволил себе утешить девушку. Она тоже должна была это почувствовать.
Хотя Китт сыграл свою роль в смерти Уоррена, если бы она не сбежала к Кейду, не поверила его лжи, даже когда Китт умолял её не делать этого, Уоррен до сих пор был бы жив.
Хотя, может, это было не совсем правдой. Может, это говорила лишь его раненая часть. Холли никогда бы не вернулась на Мисторн, если бы Майлз не сговорился с Кейдом и не притащил её обратно. Она всё ещё была бы где-нибудь в Воране, выданная замуж в обществе и не помнящая своего времени здесь.
Но в конце концов именно Китт оставил Уоррена чудовищам. Это была его вина. Вот правда, ради которой он пришёл в комнату Уоррена.
— Они все меня ненавидят, — впервые признался он вслух.
Холли плакала беззвучными слезами, а глаза всё ещё метались по комнате, словно она пыталась вобрать в себя каждое последнее мгновение жизни Уоррена. Запомнить его так же, как и Китт.
Тогда он подошёл к ней, подцепил подбородок одним пальцем и запрокинул ей голову, заставляя встретиться с ним взглядом. Жизнь Китта изменилась в ту самую секунду, когда Холли вошла в неё, и Мисторн изменился вместе с ней. А значит, изменились и Потерянные. Одна девушка безвозвратно изменила целое королевство, и Китт верил, что она не знала, какую власть имела над ними, потому что…
Она имела её над ним.
Этот остров подчинялся ему, и, если менялся он, менялся и остров.
Желание удержать её всегда было эгоистичным. Пусть его отец и был Богом Страсти, любовь никогда не была уготована Китту. Но он был слишком блядь эгоистом, чтобы отпустить её по прихоти.
— Я даю тебе выбор, — сказал он, удерживая её расширившийся взгляд. — Ты свободна уйти. Я открою портал обратно в Ворану, и ты больше никогда обо мне не услышишь. Или… — он тяжело сглотнул. — Останься. Останься здесь, на Мисторне, и будь свободной.
Останься здесь со мной.
— Китт, я… — она облизнула губы, теперь глядя куда угодно, только не на него.
— Я беру ответственность за свою часть. В смерти Уоррена, ненависти Потерянных, гнили на острове, во всём этом.
Китт осторожно коснулся одним пальцем её груди, прямо над шрамом, который, как он знал, уродовал там фарфоровую кожу.
— Но он верил в нас, Холли. Уоррен сказал, что этот остров нуждается в тебе, и я был бы последним подлецом, если бы позволил этому желанию умереть вместе с ним. Но я не стану держать тебя здесь против твоей воли.
Китт опустил палец и отступил.
