Прачка на краю реки (ЛП) - Шейд Меган

Он раскрывает книгу где-то посередине.

— Где-то здесь упоминается Прачка. Мои предки писали о ней поколения назад.

Он листает страницы, пока не останавливается на листе, покрытом бурыми разводами от воды. На нем теснится убористый, наклонный почерк — буквы сжаты так, будто автор пытался сэкономить бумагу:

Мы попытались утопить ее сегодня. Держали под водой почти час, чтобы наверняка убедиться: она сгинула раз и навсегда. Когда она всплыла, ее кожа и губы посинели, а белки глаз были сплошь залиты кровью. Мы думали, покончили с ней. И тогда это создание восстало из мертвых прямо у нас на глазах. Вода хлынула из ее легких, из носа сочилась кровь. Это противоестественно. Но еще больше это доказывает ее истинную, злобную сущность.

Желудок скручивает от тошноты, но я забираю книгу из рук Гарольда и заставляю себя читать дальше.

Сожгли Прачку. Огонь заставил ее кожу покрыться волдырями, но дальше этого дело не пошло. Жар стоял такой, что мы не могли подойти к ней ближе чем на два драконьих шага. Пламя погасло спустя полдня, но в пепле осталась сидеть Прачка. И снова она не умерла.

Я едва не роняю журнал, поэтому вцепляюсь в него мертвой хваткой так, что костяшки белеют.

Зарезали. Больше сотни раз.

Пытались мечами —

Кинжалами —

Кортиками —

Топорами —

Список тянется и тянется. Мои руки дрожат от ярости, а во рту ощущается жгучий вкус желчи, грозящий вывернуть желудок наизнанку. Перед глазами встает Марсайли. Вся та кровь, что вылилась из единственной раны на ее шее. Быть пронзенной столько раз — это должно было стать чистейшей агонией.

Перерезали горло до самой кости —

Отравили белладонной —

Забросали камнями —

Я захлопываю книгу и тру лоб, не в силах прочесть ни строчки больше.

— Бреннен? — голос Гарольда доносится будто издали, заглушаемый стуком крови в ушах.

Я закрываю глаза, пытаясь не представлять всю жестокость того, через что прошла Прачка. Когда я пригрозил ей кинжалом, она даже не дрогнула. Не сжалась от страха.

Теперь я понимаю почему. Это ничто по сравнению с тем, что с ней делали раньше.

— Это… — мой голос звучит как рычание, и я откашливаюсь. — Это варварство. Беспощадность.

— Девчонка — убийца! — с изумлением восклицает Гарольд.

— Да. И что, вы пытали ее десятилетиями? Целый век? Она заслуживает смерти за свои преступления. Но чистой смерти. А не… не этого. — Я с отвращением встряхиваю книгу. — Это не правосудие. Это кровавый садизм. Это…

Я не могу закончить мысль, потому что как еще это назвать, если не чистым злом?

Я снова открываю книгу, находя последнюю запись:

Консультировался с текстами, одолженными мне книжниками. Обладатели дара бессмертия не могут умереть от обычных причин, но сами руны уязвимы. Уничтожь руну — уничтожишь силу. Мы вырезали дан с ее кожи, но он проступал даже в слоях под плотью, вплоть до кости. Похоже, тексты ошибались.

В глазах темнеет от одной лишь мысли о невообразимой боли, которую должны были причинять подобные зверства. Они не просто пытались ее убить. Они вырезали саму плоть с ее тела. Через мышцы и кости. Умоляла ли она тогда о смерти?

Гарольд продолжает говорить, но я едва ли разбираю слова. В голове круговорот мыслей — они кружат, как глубокий синий дракон над долиной, парящий в затянутом дымкой небе.

Эти люди истязали Прачку сверх всякой меры. Топили. Жгли, резали ножами и перерезали горло до кости — а она была обречена всё это выживать. Просыпаться на следующий день и сталкиваться с еще большим кошмаром.

Никто не заслуживает подобных мук.

И у этих деревенских не было никакого права их вершить. То, о чем написано на этих страницах, — вовсе не то наказание, к которому Судьбы приговорили Прачку. Ее приговорили стирать одежды мертвецов, а не подвергаться бесконечным пыткам.

Я поднимаю книгу.

— Я не могу этого оправдать.

— Никто тебя и не просит. Того, что сделано, уже не воротишь. — Гарольд выпрямляется.

— Тогда зачем ты мне это показал?

Гарольд указывает на страницу:

— Потому что это тебе поможет. Ты говоришь, ее нельзя убить? Мой дед в это не верил, и я тоже.

Я заставляю себя сосредоточиться на его словах, хотя мысли все еще спутаны.

— Сама Каратель говорила…

— А Каратель всегда говорит правду?

Его вопрос повисает между нами — тяжелый, как камень, упавший в воду, от которого расходятся круги.

И впрямь — всегда?

Она отправила меня сюда убить Прачку, заранее зная, что это невозможно. Если даже сама Каратель не способна с ней покончить, на что она рассчитывает, отправляя меня?

Гарольд, судя по всему, замечает перемену на моем лице.

— Ты же понимаешь. Не так ли? Магия не абсолютна. Власть работает иначе. Ты можешь продлить жизнь, но у каждого заклятия, у каждого проклятия должен быть способ их разрушить. Истинного бессмертия не существует.

Я замираю. Бессмертие. Слова из журнала наконец складываются в единую картину в моей голове. Обладатели дара бессмертия не могут умереть от обычных причин, но сами руны уязвимы.

— Так вот почему она не может умереть? Потому что у нее есть дар бессмертия? — спрашиваю я.

Гарольд кивает, и у меня внутри всё сжимается.

— Если это правда, то почему Каратель мне об этом не сказала?

В его глазах мелькает жалость, и меня захлестывает волна ярости. Я Дидинари высшего ранга. Воин, заслуживший свою магию кровью и потом. И все же он смотрит на меня так, будто я всю жизнь проходил с повязкой на глазах.

— Кто дарует нам наши даны, Бреннен? Скажи мне, — произносит он так, будто я неразумное дитя. Мне хочется уйти. Потребовать к себе уважения, но что-то в его тоне дергает за невидимые нити в моем разуме. Рассуждения Гарольда имеют смысл.

Мой взгляд падает на его собственный дар преданности.

— Судьбы.

— Но в этом ведь участвуют не все три сестры, верно?

Я сглатываю, вместо того чтобы ответить. Мне и не нужно отвечать. Я прекрасно понимаю, к чему он клонит.

— Ткачиха прядет наши нити, а Измерительница решает, сколь долгим будет наш век. Но именно Каратель обрывает жизнь в назначенный ее сестрами час. — Он делает паузу, следя за моим лицом.

Я ничего не говорю, но он не отводит взгляд.

— Ты слышишь меня, сынок? — Это обращение делает меня крошечным, едва заметным. — Каратель не может срезать то, что ее сестры не измерили и не спряли.

Его слова заполняют тесную хижину, и в черепной коробке начинает нарастать тяжелое давление. То, что он говорит, логично. Если Ткачиха или Измерительница наделили Бею даром, делающим ее неуязвимой, это объясняет, почему попытки Каратель провалились. Почему потерпели крах попытки деда Гарольда.

— Но зачем? Зачем им это делать? Зачем скрывать от Каллех?

— Вот в том-то и вопрос, верно? Судьбы — единственные, кто может даровать даны, но они же единственные, кто способен их отобрать. Либо Каратель вовсе не знает о даре бессмертия, либо она на самом деле не хочет ее смерти и лжет тебе. Если хочешь знать мое мнение, ты — пешка в игре Каллех. Раскуси ее следующий ход, и, глядишь, сможешь обыграть ее на ее же поле.

Я сжимаю ладони в кулаки.

— Ты ходишь по самому краю измены, Гарольд, — предупреждаю я, хотя он уже давно перешагнул эту черту. Основываясь на том, что он мне показал и рассказал, я мог бы отправить его в кандалы до конца дней.

Он качает головой.

— Мне не обязательно любить ее, чтобы подчиняться ее законам. Я же сказал: я человек честный, и я крутил эту мысль в голове раз сто. Нет силы выше Судеб, кроме самих Богинь. Но все мы знаем, что им до нас больше нет дела. — Он смотрит мне прямо в глаза. — Выход один: кто-то из Судеб сделал ее бессмертной. Любую магию можно обратить вспять. Должен быть способ ее убить. — Он постукивает пальцем по книге. — Это поможет тебе разобраться, как это сделать.

Я стою неподвижно, челюсти сведены судорогой, в голове роится буря. У меня нет сомнений, что Каратель жаждет смерти Прачки. Ее ненависть к этой девушке видна невооруженным глазом.