Бесконечные мы (ЛП) - Батлер Иден

— Здесь чувствуется напряженность.

Она коснулась ногтями моей шеи, а я глубоко вдохнул, наслаждаясь ее запахом, и тем, как ее мягкие, уверенные прикосновения действуют на мои зажатые мышцы.

— Здесь так много напряжения…ты не…Ты плохо спишь, не так ли?

Когда я открыл глаза, готовый ответить ей, она провела пальцами по моим векам, заставляя их оставаться закрытыми.

— Не открывай.

Я не стал отмахиваться от ее рук. Она действовала на меня как какое-то джуджу, и, клянусь своей гребаной жизнью, я не был в состоянии остановить ее. Да я и не хотел.

— Поэтому я и пришел к тебе. Твоя музыка…

— Это цистерцианские монахи из Штифт Хайлигенкройца¹⁴. Точнее, их песнопения. Они меня расслабляют. Тебе стоит попробовать послушать…

Я открыл глаза, забыв про ее запрет.

— Меня подобное не расслабляет. Вот почему я и постучал в твою дверь.

— А что могло бы?

Она ничего не сказала на то, что я открыл глаза. Только ее руки расслабились на моих плечах на какое-то мгновение.

— Какая музыка могла бы помочь тебе расслабиться?

— Колтрейн.

Она нахмурилась, выпрямив спину, поглаживая мои мышцы сильнее и настойчивее, и я понял, что она делает это, чтобы не смотреть на меня. Я не мог определить выражение ее лица.

— Ты не любишь джаз?

— Что? Нет, нет, люблю.

Она слегка смутилась, но после ее черты быстро обрели прежнюю мягкость.

— My świenty dziadek.

Я нахмурился, и она извиняюще взмахнула рукой.

— Прости. Я имела в виду — мой прадед. Наша семья из Польши. Иногда какие-то слова и фразы вырываются сами по себе. Так вот, он очень любил Колтрейна.

Она улыбнулась, вспоминая.

— Он, бывало, сидел в своем кабинете, курил сигару, потягивал бурбон и слушал альбом Колтрейна «Спиричуэл». Иногда это был Луи Армстронг, если он, по его словам, хотел «окунуться в атмосферу Нового Орлеана».

Казалось, она потерялась в этих воспоминаниях. Ее лицо было одновременно ласковым и печальным.

— Он мог делать это часами.

— Почему это вызывает у тебя грусть?

Мои слова заставили ее взглянуть на меня, словно она, либо была удивлена тем, что была настолько откровенна, либо тем, что я был настолько наблюдательным.

— Он умер. В прошлом месяце.

Она вздернула подбородок, и ее лицо разгладилось, когда она вновь сосредоточилась, потянулась ко мне, и провела пальцами вдоль моего тела, не касаясь кожи.

— Ему было больше ста лет, и я…очень его любила.

Она пожала плечами, с усилием выдыхая, как будто исключительно по необходимости.

— Теперь Колтрейн навевает на меня легкую грусть.

— Колтрейн и должен вызывать грусть.

Она надавила на мои плечи, и я откинулся на подушки, не придавая значения тому, насколько странно, что я позволяю этой девушке прикасаться ко мне, полностью доверившись, и не пытаясь отгородиться.

— Это то, что делает с тобой хорошая музыка.

Она убрала руки, наклонив при этом голову так, словно не совсем правильно меня расслышала.

— Хорошая музыка заставляет тебя грустить?

— Нет. Хорошая музыка заставляет тебя чувствовать.

Для меня всегда все было именно так. Джаз, блюз, возможно, по-настоящему хороший рэп, такой как Раким¹⁵, «П.И¹⁶.» или Коммон¹⁷ — ритмы старой школы, которые были гораздо глубже, чем то хвастливое кривляние, которое большинство современных исполнителей демонстрировало сейчас. В те времена тексты были посвящены внутренней борьбе и воспеванию красоты того, кем мы являемся и куда следуем. Музыка должна быть стихийной. Она должна быть проникновенной. Все эти мысли проносились в моей голове, но я не собирался читать проповеди какой-то незнакомой красотке, той самой, которая каким-то образом умудрилась завалить меня на спину, окутав меня своим благоуханием и касаясь пальчиками, проделывая со мной какую-то новомодную эзотерическую херню, вспоминая при этом своего дедушку и его вечера с Колтрейном. Черт, я пришел сюда только для того, чтобы заставить ее выключить эти придурочные песнопения. И я это сделал. Мне просто нужно было сбросить пар.

Тогда какого дьявола я не мог сдвинуться с места?

— Возможно.

Прозвучало неуверенно, словно она не прониклась тем, что я сказал.

— Возможно, иногда все происходит именно так. Но я больше не смогу слушать Армстронга или Колтрейна, нюхать сигары Padrón¹⁸ или делать глоток Pappy's¹⁹ без воспоминаний о нем и о том, что его больше нет.

Мне должно было быть все равно. Все, что связано с этой женщиной. Она не давала мне спать четыре ночи подряд. Глядя на нее, и наблюдая за тем, как она ведет себя, словно в жизни у нее полный порядок, несмотря на многоцветный бохо-бардак вокруг, и выглядит так, словно никогда в жизни не знала трудностей, я понимал, что у нас с ней нет ничего общего. Мы с ней совершенно разные люди. Но мне все равно было интересно, через что она прошла и почему она чувствует себя так, как чувствует. Меня не должна была волновать эта женщина. Но, храни меня Господь, она меня волновала.

— Он был хорошим человеком?

Эти слова вырвались из моих уст прежде, чем я успел осознать то, как по-дурацки они могут прозвучать.

Не переставая двигаться, она улыбнулась своей прекрасной улыбкой.

— Самым лучшим.

Она сказала это без всякого сомнения. Она искренне считала, что ни у кого не могло быть лучшего дедушки, и я мог понять ее чувства. Я дал ей возможность насладиться воспоминаниями. Когда ее лицо вновь стало расслабляться, я огляделся вокруг в поисках того, о чем можно было бы поговорить.

— Напомни мне как-нибудь рассказать тебе о моем дедушке.

Мы с моей сестрой Нэт прожили с ним всего четыре года после смерти нашей матери, но эти годы оказали на нас большое влияние. Отец моей матери был хорошим человеком. Он тоже был самым лучшим.

Говоря ей, что расскажу эту историю, я давал обещание, которое не хотел давать, но снова что-то во мне сказало это за меня — что-то странное и нелепое, что побуждало меня убеждать эту женщину, что я еще вернусь. Она не пропустила это мимо ушей, и, похоже, что мое предложение понравилось ей. Хотя она и пыталась сделать вид, что ее занимает исключительно только кисточка на одном из ее ярко-красных покрывал.

— Означает ли это, что ты еще вернешься?

Прежде чем я успел ответить, она пожала плечами, делая вид, что это не имеет значения, но в ее голосе прозвучала дразнящая нотка:

— Означает ли это, что мои песнопения и чистка ауры не отпугнули тебя настолько, чтобы ты никогда больше не захотел заговорить со мной?

Она вернулась к манипуляциям с моей аурой, вся такая деловая, или, по крайней мере, делающая вид. Длинные тонкие пальцы прошлись по моим рукам, снова не касаясь, но приближаясь настолько, чтобы я мог почувствовать тепло ее тела на своей коже. Она придвинулась ближе, и я снова увидел в ее глазах что-то манящее — взгляд, в котором таилась тысяча легенд. Чем ближе она становилась, тем сильнее реагировало что-то внутри меня. И когда она взглянула на меня, вытянув руку вперед, словно желая коснуться моего лица, я понял, что не ответил на ее вопрос.

— Возможно.

Она так хорошо пахла, и тепло между нами все усиливалось, формируясь в нечто, похожее на воспоминания — что-то знакомое, но то, что я не мог понять. Что-то древнее и первобытное, казалось, двигало ею, и она подсела еще ближе, опираясь на локоть, чтобы приблизиться настолько, что я смог уловить запах ее дыхания — мятный вкус зубной пасты или жвачки. И пытаясь определить это, я на долю секунды отвлекся от созерцания ее губ. Мы двигались навстречу друг другу как магниты. Притяжение было непреодолимым, неудержимым и неподвластным нашему контролю. Но, в последний момент, запах ее дыхания и близость тела вырвали меня из тех чар, под действием которых мы находились. Хватило один раз моргнуть, чтобы прояснить голову, и выйти из тумана, в который я погрузился, как только сел на диван.

Как будто воздух очистился, и ко мне вернулась способность мыслить. В конце концов, красивые женщины — это не такая уж и редкость в Нью-Йорке. Здесь есть модели и актрисы, и девушки, приезжающие со всех концов света, пополняющие плавильный котел²⁰. Красивые женщины есть повсюду, и я сидел сейчас рядом с одной из них, но она была не той, кого я хотел. Во всяком случае, не сейчас. Не тогда, когда на меня столько всего навалилось. Да, она была красивой. А еще милой, странной и дерзкой, но она была не для меня.