— Я его… — Он остановился. Сглотнул. — Я говорил ей, что это лучшее, что я ел в жизни. Я потом выбрасывал в канаву у моста. У меня сохранились все записи, у нас была такая книга, мы туда всё заносили. Цвет любимой шали. Как звали покойного мужа. Я помню. Я их всех помню. Я помню, как она смеялась, закрыв рот рукой, потому что у неё был кривой передний зуб. — Он открыл глаза. — Её больше нет?
— Она умерла через семь месяцев после суда.
— Я знаю. Мне написали. Лотта всем им… Я спросил, — сказал он. — Я только не хотел, чтобы вы думали, что я не спросил.
Я встала.
Я ему не сказала, что шла сюда с определённой речью. Я её сочиняла всю дорогу от рынка. Там были очень хорошие места. Но вот человек с разбитой головой сидел на скамье, и от него пахло тюрьмой, а я стояла над ним в лучшем платье. Мне хотелось как-нибудь иначе. Мне вообще хотелось уйти.
— Господин следователь, — сказала я. — Я видела, что хотела. Благодарю вас. Я вынуждена отказать. Я приведу к себе на порог кого угодно, но не его.
Вайс кивнул без всякого выражения и собрал бумаги. Дежурный проснулся.
— Правильно, — сказал человек на скамье.
Я остановилась.
— Вам нельзя, — сказал он. Он смотрел не на меня, а куда-то в крышку стола. — Я говорил Лотте. Я ей писал. Я её просил: не надо. Я не хочу быть там, где дети. Я не гожусь. Меня нельзя подпускать к людям, я начинаю им нравиться, у меня это выходит само. — Он криво, больно усмехнулся. — Я очень устал, мадемуазель. Я там у себя варил мыло, шесть лет. Оно теперь почти не воняет. Шестого так шестого. Я вас прошу, передайте ей, что я ей благодарен за все мандарины. Там не надо больше.
Я очень внимательно прислушалась к собственной руке.
Ничего.
Ни укола. Ни покалывания, как от шерстяного носка. За всё время, что я его знала, за год четвергов, за два дня суда, это был первый раз, когда этот человек произнёс в моём присутствии столько слов подряд, и у меня не зачесалось ни одного пальца.
Я, знаете ли, рассердилась.
Я сама не ожидала. Я, должно быть, рассчитывала, что он будет цепляться. Что он будет просить, а я откажу. Я ради этого платье надела. А теперь выходило, что он сидит тут и отказывает мне сам, этот долговязый покойник с повёрнутым носом, и даже имеет наглость не врать. Значит, он согласен, чтобы всё кончилось. Значит, он шестого января уйдёт с миром, а где-то там, в кабинете у меня, какой-то молодой человек с хорошими зубами доест моё яблоко и пойдёт писать новой дуре про закат над заливом. И моей тёте от этого будет не легче, а ему станет легче.
Он собрался умереть в расчёте.
Ну уж нет. Опара тебе в ухо.
Я вернулась к столу.
— Посмотрите на меня, — сказала я.
Он поднял голову.
— Вы умеете читать чужие письма? — спросила я. — Те, что нашли. Это правда? Вы можете сказать, кто их писал?
— Я могу сказать, кто его учил, — сказал он. — Там всё из одной книги. Я эти фразы сам… Но она сидит в Сент-Клер, и она никогда не… Не знаю. Может быть. Я их не видел, мне только читали.
— Вы сможете сказать, что он сделает дальше?
— Да.
Пальцы молчали.
— Я вас не прощаю, — сказала я.
— Нет.
— Я вас не жалею и не верю вам, и мне всё равно, что там у вас за мыло. Вы мне нужны, как нужна крысоловка. Кто-то приходит в мой дом и трогает моих детей. Вы его найдёте. Потом вас будут судить, и, если я вам понадоблюсь как свидетель, я скажу всё, что знаю.
Он смотрел на меня. Мне показалось, что где-то в самом углу этого чёрного, очень усталого глаза что-то шевельнулось. Не лампа. Что-то маленькое, настороженное, как мышь, которая услышала, что в кладовую кто-то вошёл.
— Вы подпишете? — спросил он, очень тихо.
— Господин Вайс, — сказала я. — Перо.
* * *
Поручительство оказалось на двух листах. Я его прочитала, потому что читаю всё. Поручитель, девица Хорн Агнес, старшая учительница училища на Садовой, состоящего на королевской лицензии номер такой-то, ручается своим служебным положением, означенной лицензией и залогом в пятьсот крон за то, что подследственный Мирр Ж. будет находиться безотлучно при училище, исполняя работы по хозяйству, и явится в суд первого января. В случае побега, нового преступления или обмана… Ну и так далее.
Пятьсот крон. У нас в кассе было девятнадцать.
— Это заложит школа, — сказал Вайс без всякого выражения. — Дом на вас не записан. Лицензия отзывается немедленно. Госпожа Ланге собственноручно гарантировала залог.
Я взяла перо. Подумала.
— Здесь есть место для дополнительных условий? — спросила я.
Вайс поднял брови.
— Обычно нет.
— Теперь есть. — Я перевернула лист и написала на обороте. У меня хороший почерк, я им восемь лет заполняю чужие прописи. — Будьте добры, господин Мирр, послушайте. Я не буду повторять. Пункт первый. Не лгать.
Он сидел и смотрел, как двигается перо.
— Вообще. Ни мне, ни детям, ни кошке. Пункт второй. Не петь и не играть на чём бы то ни было без моего разрешения. Пункт третий. Не покидать пределов школы без меня лично. Пункт четвёртый. — Я обмакнула перо. — Никаких комплиментов. Ни одного. Ни мне, ни Марте, ни учителям, ни попечителям, ни любой особе женского пола старше трёх лет. Если вы скажете кому-нибудь, что он похож на первый снег, я напишу господину Вайсу в тот же вечер. Пункт пятый. Двенадцать печей. Топить в шесть утра и в четыре пополудни. Дрова колоть самому. Пункт шестой. Вы будете называть меня мадемуазель Хорн. Я вас буду называть Мирр. Вы будете есть на кухне.
Я подвинула лист к нему.
— Умеете подписывать, не сочиняя стихов?
Он взял перо. Пальцы у него дрожали, и это было неудивительно, два ребра и две недели камеры. Но перо он взял так, как, должно быть, берут гриф гитары. И я снова заметила, что это очень красивая рука, и мне это снова совсем не понравилось. Он наклонился. Прочитал лист. Весь, строчку за строчкой, и шевельнул бровью на пятом пункте. Подписал. «Ж. Мирр». Без единого завитка.
Потом он положил перо на стол и поднял глаза.
— Двенадцать печей, — сказал он. — Это очень много дров, мадемуазель Хорн.
— Да.
— Я про то, что у меня сломаны ребра.
— Я вижу.
— Я только уточняю, — сказал Мирр. И угол рта у него дрогнул, чуть-чуть, совсем не так, как раньше, не красиво и даже не очень-то весело. Просто так, сам по себе. — Пункт первый.
Вайс промокнул лист. Дежурный зевнул. Где-то за стеной кто-то кричал, что его не кормили с прошлой среды.
Я шла к выходу и думала, что Лотта опять всё рассчитала, и что я идиотка. И что нужно будет купить второй горшок гусиного жира. И о том, что с момента, как он сказал про мандарины, у меня ни разу не зачесалось.
Это ничего не значит.
У него просто сломаны рёбра. Подождём, пока заживут.
Глава 3.
В которой истопник приходит с гитарой
Его привезли в понедельник, в половине шестого утра, в тюремной телеге, с мешком и с гитарой.
Я не разрешала никакой гитары.
Я стояла на чёрном крыльце с фонарём. Шёл мелкий холодный дождь. Октябрь в Сольмаре — это когда не холодно, но ты всё равно мёрзнешь, и всё пахнет мокрым углём. Стражник спрыгнул, откинул борт, сказал: «Вылазь, красавец». Сверху, медленно, боком, спустился Мирр. Ему кто-то выдал шинель с чужого плеча, из рукавов торчали запястья. Он стоял, придерживая рёбра, и смотрел на дом.
Я не сразу поняла, на что он смотрит. Он смотрел вверх, на окна третьего этажа. На балкончик над чёрным ходом. На водосточную трубу с медной рыбой. Лицо у него было такое, как будто он не очень понимает, откуда у него во рту этот вкус.
Я вспомнила. Ну конечно. Он же здесь бывал. Мадам Мирр пятнадцать лет была в этом доме экономкой, ещё при графе. Купленный племянник сюда, надо думать, приезжал по праздникам.
— Что это? — спросила я и показала фонарём.
Он опустил глаза. На гитару. Она висела у него за спиной на верёвке, старая, с облупленной декой и с тремя струнами из шести.
