— Это гитара, мадемуазель Хорн.
— Пункт второй.
— Я не играю. Я её просто привёз. Я, если вы прикажете, её сожгу. Вон у вас сколько печей. — Он помолчал. — У неё очень плохой звук. Она, правда, два раза горела. Её мне один фальшивомонетчик проиграл. Это неважно.
Пальцы молчали. Я подумала, что заставлю его сжечь её завтра, когда он будет больше стоять на ногах. Нет ничего глупее, чем разводить воспитательные меры в половине шестого утра.
— Подпишите, — сказал стражник и сунул мне книгу.
Я подписала. Получено: один.
— Дрова в сарае за кухней, — сказала я. — Ключ на гвозде. Первая печь — кухонная, потом столовая, потом младшие спальни, там очень важно до семи. План я вам нарисовала. Если вы уроните полено на голову ребёнку, я вас убью сама. Завтрак у Марты. Вам ясно?
Он посмотрел на лист с планом. На лестницу. На дрова, блестевшие под навесом от дождя.
— Абсолютно, мадемуазель Хорн, — сказал Мирр и пошёл к сараю. Пятый шаг получился у него с трудом. Я не смотрела.
* * *
Марта встретила его на кухне.
Я это видела, потому что пришла проверить мясной счёт. Она как раз ставила тесто. Мирр вошёл с первой охапкой, поленьев пять, белый, как творог, и на лбу у него выступил пот. Он остановился на пороге.
Я думаю, они не виделись лет пятнадцать. Марта тогда уже была здесь горничной, а его привозили на Новый год, красивого мальчика с фиалками за ушами. Он целовал дамам руки и играл им гитарные пьески.
Марта подняла голову. Посмотрела. На нос, на шинель, на щетину.
Вытерла руки.
— Жюль, — сказала Марта.
— Здравствуйте, Марта, — сказал он.
Она подошла. Она и правда большая, почти с него ростом и гораздо шире. Взяла из его рук поленья, все пять, как берут у ребёнка. Положила у очага. Потом посмотрела на него ещё раз. И отвесила ему подзатыльник.
Не сильно. Как опытный человек, без всякой злости, одной ладонью. Он покачнулся. На лице у него ничего не отразилось, но я видела, как он от этого сморщился: рёбра.
— Это за вдову Фогель, — сказала Марта. — Она мне была кумой.
Вернулась к столу. Отщипнула от теста. Снова начала месить. Прошло, наверное, с полминуты. Потом сказала, не оборачиваясь:
— Каша на краю. С маслом. Ложка там. Будешь таскать по пять, сляжешь к обеду, а мне потом вас тут всех хоронить. По три таскай.
— Спасибо, Марта.
— Не за что. Я с этим не согласна.
Он взял ложку.
Я заметила, что ем он как тюремный: быстро, закрыв миску левым локтем. Потом он заметил, что заметила я, и убрал локоть. Но, наверное, ему было трудно: рука всё время норовила сама вернуться на место.
* * *
До семи утра он успел обойти кухню, столовую и младшую спальню. Я знаю, потому что дети проснулись тёплыми. Первый раз с сентября.
А к восьми начались неприятности.
Я говорила вам про Фию.
Я вела первый урок в малой зале, тот, что мы называем «Руки»: дети на ощупь разбирают и собирают дверной замок. Шестеро младших, стол, ящик с винтами. Малый у окна, потому что ему четырнадцать, он выше меня, а замки его успокаивают. Ида и Ода вдвоём держат один ключ. И вот в дверь кто-то негромко постучал поленом.
— Мадемуазель Хорн, простите. Печь. У вас тут на плане стоит «до восьми».
— Быстро, — сказала я, не оборачиваясь.
Он вошёл. Прошёл вдоль стены к изразцовой печи в углу. Присел на корточки, морщась. Заскрипела заслонка. В комнате стало пахнуть сырым дубом, золой, а поверх этого…
Я увидела, как разом поднялись шесть голов.
Вы к этому не привыкнете. Я работаю здесь девять лет, и до сих пор не могу. В школе на Садовой дети начинают нюхать с первого дня, так распорядилась Лотта, это вроде таблицы умножения. Шесть носов, от шести до четырнадцати лет, повернулись к печке, все одинаково, как подсолнухи.
Фия спрыгнула со стула.
— Фия. Сядь.
— Одну минуточку, — сказала она вежливо. И пошла. Прямо через комнату, вытянув перед собой обе ладони, с разной длины косичками. На седьмом шаге ладони упёрлись в шинель. Она остановилась. Он замер, с поленом в руке, на корточках, и их лица оказались на одном уровне.
Фия ощупала шинель. Рукав. Плечо. Подвинула руки выше. Я уже встала. Мне оставалось до них шагов восемь. Ладонь легла на щёку, на щетину, поехала вверх. Он совершенно не двигался. По-моему, он и не дышал. Пальчики добрались до носа. Ощупали его слева. Справа. Остановились там, где кривой.
— Ой, — сказала Фия. — А кто тебе так сделал?
Молчание.
— Один человек, — сказал Мирр. Голос был сиплый.
— За что?
— Было за что.
— А ты кто?
— Я истопник.
— А как тебя зовут? А почему от тебя пахнет мандаринами, когда мандаринов нет? А ты красивый?
Я успела. Я взяла её за плечи. Но я успела, как всегда, ровно настолько, чтобы увидеть, как это у него произошло. Вот так же, как в тюрьме: спина сама стала прямее. Склонилась голова на два пальца. И в чёрных глазах, над кривым носом, кто-то очень привычно зажёг лампу. Он открыл рот.
Шестилетней девочке.
Он открыл рот, и я очень ясно поняла, что сейчас услышу. «Если ты так считаешь, прекрасная госпожа». Или что-нибудь такое же, ничего дурного, просто рефлекс, как у той собаки, которая при звуке колокольчика пускает слюну. Правую кисть у меня уже начало подёргивать, заранее.
Он закрыл рот.
Лампа мигнула и потухла. Он сглотнул. Я видела, как у него на шее двигается это горло. Я видела, какое усилие ему нужно, чтобы просто отвести взгляд и посмотреть на полено.
— Нет, — сказал Мирр Фие. — Был когда-то. Сейчас нет. Меня зовут Жюль. Сядь, пожалуйста, на место, здесь жарко, и ты сейчас обожжёшься. Это мандарины такие… Это такие маленькие оранжевые штуки, вроде очень мокрого солнца. У них кожа пахнет лучше, чем то, что внутри.
Фия подумала.
— Врёт? — спросила она у меня. Громким шёпотом. На весь класс. Она меня всегда спрашивает. Я не знаю, откуда она взяла, что я знаю.
Я посмотрела на свою руку.
— Нет, — сказала я. — Иди садись.
Она пошла. Гус, который был на другом уроке, но каким-то образом сидел теперь под столом, тихо сказал оттуда, с глубоким профессиональным уважением: «Не врёт. А звучит как будто врёт». Я велела ему идти на математику.
Мирр закрыл заслонку. Встал, держась за стену. Постоял. Проходя мимо меня, он не поднял глаз. Я только заметила, как капля пота стекла у него из-за уха за грязный воротник шинели.
— Мне тут кажется, — сказал он тихо, — что я только что был вежлив с дамой. Мадемуазель Хорн, это нарушение?
— Вы сказали, что у неё будет ожог.
— Да.
— Тогда нет, — сказала я. — Идите работать.
* * *
К обеду все сорок знали, что у нас новый истопник с кривым носом, от которого пахнет солнцем. К ужину Кит, которому восемь и который ворует всё, что не прибито, стащил у него кисет. Вернул. Сказал: «В нём ничего нет». К вечеру старшие девочки, Лисса и Натали, уже пять раз попросили разрешения выйти в коридор и постояли там, прислушиваясь, как он ходит с дровами. Я велела им повторить деление дробей.
В семь я проверяла тетради. В своей комнате над кухней, при свече, с накинутой шалью. За стеной гудел дымоход. Было тепло. Я не помню, когда в последний раз в этой комнате было так тепло, чтобы можно было снять чулки. Я их снимать не стала, потому что я не из тех, кто покупается на дрова.
В дверь поскреблись.
Ещё до того, как он заговорил, я определила: левая нога идёт, а правая как бы её догоняет, трость, запах канифоли и старых книг.
— Заходи, — сказала я.
Вошёл Тобиас. Мой брат девятнадцати лет, длинный, тощий, весь какой-то вывернутый и с самым счастливым лицом во всём королевстве. Он второй год настраивает у нас рояль и обучает младших нотам. Ухо у него такое, что он узнаёт, сколько денег у тебя в кармане, если ты идёшь не спеша. Он сел ко мне на кровать, поставил между колен трость и весь просиял в сторону шкафа.
— Я слышал, ты привела к нам Жюльена Мирра, — сказал он.
