Я это не говорю вслух. Не беспокойтесь. Это я для себя.
* * *
Вот как это делается, кстати говоря.
Вечером, после вторых печей, мне полагается час над письмами. Такой уговор со следователем. Вайс присылает копии с нарочным, раз в три дня. Я сижу в дровяном чулане на колоде. У меня есть свеча и чёрный ящик, в который я складываю прочитанное и в который Марта кладёт мне хлеб.
Мне прислали всю вдову Гальт, сто шестнадцать штук. Я начал с первого.
«Милая госпожа, простите неучёному поэту дерзость этих строк. Вчера, у торговца лентами, я случайно увидел, как вы сняли перчатку…»
Я его прочитал и сразу, без всякой спешки, вышел во двор. Меня там вырвало за поленницей.
Перчатка.
Это мой. Я его написал в Глинске, когда мне было девятнадцать. Вдове судьи. Я тогда очень им гордился. Я его вообще сам придумал, вот это, что сняла перчатку, это очень хорошо работает. Женщинам за сорок никто не смотрит на руки, и они об этом всё время думают. Его потом переписали в книгу. Там, знаете, было такое оглавление, как у хорошей повара: «Первое письмо. Вдова, бездетная, образованная». Она сама его составила, почерком как у нотариуса.
Там это второй номер. После «Вы уронили платок».
Я прочитал всё до конца.
Он очень хорошо учился, этот человек. Кто бы это ни был. Шаг в шаг. Первая неделя, стихи. Вторая, «я не смею». Третья, надо заболеть. Четвёртая, надо попросить совета в денежном деле, но только такого, чтобы она сама догадалась дать. Письмо номер сорок, про мать-покойницу. Тут он даже мой почерк немного копирует, вот этот хвостик у «д». Хвостик я придумал, когда мне было четырнадцать, чтобы было как у графа.
Я раньше думал, что знаю, что такое стыд. Оказывается, я не знал. Чтобы как следует его узнать, нужно получить собственные письма в копии, подшитые, с нумерацией, как улики.
Но вот что.
Я их читал и читал. Сто шестнадцать писем. И к письму семидесятому я стал морщиться. Понимаете, вот так же Тобиас морщится, когда я прохожу мимо. Я его сначала не мог поймать. Всё ведь правильно. Вот это, в семьдесят втором: «Нынче ночью я не спал и всё думал о том, как странно, что нас разделяет только мост». Это совершенно правильно. Мост в этом месте у нас и положен. Я бы написал то же самое.
Только я бы не написал это вдове Гальт.
Там у неё по книге муж, полковник, утонул. На переправе. Она боится мостов, в первой записи об этом сказано. Я бы первым делом посмотрел, где она живёт, какие у неё там мосты. Я бы весь этот месяц её вокруг них обводил. Я ей носил бы письма сам, пешком, по самому длинному пути. И я бы ей ни за что не написал «мост».
Он не посмотрел.
Он её совсем не видит, понимаете? Он даже и не собирается. Я-то их всех видел. Я помню, как смеялась Эмма Кремер, закрывая рот рукой. Это было необходимо для работы, чтобы лгать, надо очень внимательно смотреть. А он не смотрит. У него книга. Он всё делает как надо, и ему так же всё равно, как тому, кто разделывает курицу. Он просто очень, очень хорошо учился.
Он молодой.
Я сидел на колоде. Свеча оплыла.
И кто, скажите на милость, это такой, если мадам уже десять лет сидит в Сент-Клер, а вторая копия книги лежит в деле у графа Холта? Кто и когда его учил? Я никогда его не видел. Мы с ней двадцать лет жили в одном фургоне. Я бы знал.
Я записал это, как велел Вайс. Простыми словами. Вышло очень плохо. Вышло так: «Письмо 72. Мост. Вдова боялась. Не смотрит». Я, между прочим, прежде за такое письмо самому себе дал бы пощёчину.
И тут я заметил, что уже одиннадцатый час.
* * *
В чулане над кухней у неё всё ещё горел свет.
Я это знаю, потому что мне надо было подбросить в дымоход, это просто мера предосторожности. Лестница там приставная. Там такая маленькая дверка, с задней стороны, для трубочиста. Я никогда в неё не заглядывал. Вы мне можете не верить.
Она чуть-чуть приоткрыта, там сквозняк.
Она сидела за столом спиной ко мне. Вся расстёгнута до второй пуговицы, волосы сняты с головы, и они оказались какие-то совершенно другие. Много. Тяжёлые, тёмные, кое-как забранные шилом. Да, шилом. И она горбилась. Я не думал, что она умеет. Очки лежали на столе. Она их сняла. Держала перед собой лист и смотрела на него с расстояния примерно в три пальца, почти уткнувшись носом, как очень старая черепаха. И что-то делала рукой, медленно, с каким-то скрежетом. Она придвигала линейку, втыкала шило и снова придвигала. Правый локоть у неё был весь белый от мела. Потом она положила шило, закрыла глаза.
И провела по бумаге пальцем.
Вот так. Подушечкой. Слева направо. Очень медленно.
Я стоял на лестнице, в темноте, с поленом.
Я видел, как женщины читают мои письма. Я, пожалуй, видел это чаще, чем кто-нибудь на свете. Я знаю, как они сначала пробегают глазами, а потом останавливаются и подносят к губам. Как их потом кладут за корсаж. Я думал, что это самое бесстыдное и самое красивое зрелище, какое есть.
Я ошибался. Я никогда ещё не видел, как человек читает с закрытыми глазами то, что написал себе сам.
У неё шевельнулись губы.
И она вдруг засмеялась. Тихо, один раз, горлом. Сказала вслух: «Квашня». И с огромным довольством высморкалась в рукав.
Я аккуратно положил полено в дымоход. Нет, разумеется, не в дымоход. Я спустился с лестницы и понёс его назад. Это у меня, по-видимому, что-то с головой. Там довольно много ступенек, и все их надо считать.
Вот я и считаю.
Ей, повторяю, нужны чулки потолще. Я это говорю как специалист. Здесь через щель под дверью тянет, как из склепа. Я завтра с утра её заткну.
Это совершенно ничего не значит. Я человек конченый и вообще на поруках.
Я просто хотел сказать, что это было красиво.
Это правда.
Вот почему я теперь так боюсь.
Глава 5.
В которой я учу истопника читать пальцами
В ноябре мне понадобились его руки.
Я подчёркиваю: руки. Отдельно от всего остального.
К тому времени у меня накопилось двести листов азбуки, и все они никуда не годились. Беда была в шиле. Если давить слишком сильно, бумага рвётся. Если слабо, точка пропадает под пальцем на третий день. Нужна какая-то доска с ячейками, чтобы шило не гуляло, что-то вроде печатного станка размером с кирпич. Я нарисовала её сама. Отец сказал: «Похоже на вафельницу». Столяр на Кожевенной долго смотрел на рисунок и сказал, что сделает за шесть крон, и прибавил, что я его не обманываю ли. Я сделала сама, из куска дуба, кухонным ножом. Вышла вафельница, в которой не сходятся ряды.
Я сидела над ней на кухне в свой единственный свободный вечер, в четверг, и говорила ей всё, что о ней думаю.
— Опара безрукая, — сказала я. — Чтоб тебя на дрожжах подняло. Ты зачем мне здесь на полпальца уехала?
— Там неправильный угол, мадемуазель Хорн.
Я подняла голову.
Он стоял на пороге кладовой с корзиной угля. За шесть недель он перестал быть похож на покойника и стал похож на очень худого разбойника: Марта его стригла ножницами для баранины, и выходило лесенкой. Он теперь не заслонял левым локтем миску. На нём была старая ливрея графского кучера, которую Марта достала из сундука, и в ней он выглядел как обедневший герцог, что меня страшно раздражало.
— Я вас не спрашивала.
— Да, мадемуазель Хорн.
— Что вы понимаете в углах?
Он поставил корзину. Подошёл и встал в двух шагах. Он всегда встаёт в двух шагах. Я его ни разу не просила об этом. В первую неделю я решила, что таким образом он пытается меня заинтриговать.
— Шесть лет варю мыло, — сказал он. — Там формы. Деревянные. Это вот, если резать, как вы режете, по волокну, всегда поведёт. Надо поперёк. И шип надо вот сюда. — Он не прикоснулся, только показал пальцем в воздухе. — Хотите, я сделаю? У меня как раз осталось немного времени после лазарета. Или это будет нарушение?
Я сняла очки, потёрла переносицу и надела снова.
— Это не нарушение, — сказала я. — Это будет к понедельнику.
