Семь смертоносных шипов (ЛП) - Хэмилтон Эмбер

Роуз стоит рядом, изучая полки, пока я читаю.

— Ты должна знать… — он прочищает горло. — Я хочу, чтобы ты знала: «Гриммстоун» делают все возможное, чтобы защитить подозреваемых в магии мейг от моей матери.

Я поднимаю взгляд от книги и вижу, что его глаза серьезны и устремлены на мое лицо.

— Мы не можем защитить их всех. Но когда это возможно, мы находим их и прячем. Это стало главной целью «Гриммстоун» с тех пор, как я стал лидером. — Он слабо улыбается. — Мы собираем и защищаем секреты. Когда-то эти секреты были сокровищами, теперь это — люди.

Я смотрю на него, разинув рот. Все это время Роуз защищал мейг, используя свою публичную репутацию высокомерного, ненавидящего магию принца как щит. Это потрясающе хитроумно, и я чувствую легкий укол вины за то, что так сурово судила его в прошлом.

Я выдыхаю с присвистом:

— Разве мать не заставляет тебя убивать мейг? Ты что, спасал их и одновременно убивал?

Он съеживается, будто мои слова — физический удар.

— Вот почему мы пытаемся найти их раньше, чем она. Как только она наносит татуировку на мою руку… выбора почти не остается.

Он выглядит таким измученным, произнося это. И я вижу, как всё проносится в его сознании: каждое убийство ощущается как личный провал, каждое прикосновение его ядовитой кожи — напоминание о том, что, будь он хитрее, он мог бы их спасти. И все они умирают, думая, что он — злодей.

Я осторожно кладу руку ему на предплечье.

— Это не твоя вина, Роуз.

Он усмехается без тени веселья.

— Жнец.

— Вряд ли, — говорю я. Я хмыкаю, когда мне в голову приходит одна мысль. — Это ведь почти как твое имя, верно? Разве роза виновата в том, что у нее есть шипы, если кто-то сам бросился в ее колючки? Твоя мать — та, кто совершает убийства, даже если ты ее оружие.

Он отводит взгляд, ерзая на месте, словно не может принять этот ответ.

— Что ж, тогда лучше вовсе не быть розой.

Я возвращаюсь к своей книге, но произношу достаточно громко, чтобы он мог услышать:

— А мне нравятся твои шипы.

Они напоминают мне о моих собственных.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Я что-то нашла.

Остальные «Гриммстоун» подсовывали мне текст за текстом на древнем арагоисском, прося перевести каждый из них. Не знаю, сколько их в Склепе — сотни, может, тысячи. И пока я перевожу, я с тревогой ищу слова, которые, как мне кажется, укажут Роузу и мне путь: магия, Кастель, мейги, Король Александр, перемирие… мир… война. Спустя часы работы я вглядываюсь в манускрипт — вернее, в его крошечный фрагмент. Он едва ли больше моей ладони, а по цвету видно, что этот кусок пергамента был очищен от оригинального текста и использован повторно как минимум один раз. Буквы выцвели, а призрачные остатки предыдущего текста размывают их края.

Автор не указан, но я догадываюсь, что это мог быть другой мейга, также искавший «Книгу Шансов», потому что на древнем арагоисском там написано:

— Вся жизнь в поисках не принесла книги Ораса…

— И все же я нашел того древнего ответчика…

— он явил мне часть «Книги Шансов» своим лукавым ликом…

Что-то, что могло явить «Книгу Шансов», но не было ею самой? Внизу, почти неразличимая, стоит крошечная эмблема. И все же ее невозможно спутать ни с чем. Дракон, как на гербе Кастеля, такой же, как на книге, которую дал мне профессор.

Мои руки дрожат, пока я смотрю на бумагу. Полуистерический смешок срывается с моих губ. Роуз замечает мое внезапное оживление с того места, где он сам занят исследованиями на другом конце комнаты, и подходит, чтобы заглянуть через плечо.

— Они связаны, Роуз, — шепчу я, показывая ему свой перевод. — Кастель, «Книга Шансов» и смерть твоего отца. Они связаны.

Я чувствую его дыхание у себя на шее.

— Похоже, что так.

Мне хочется остаться и изучать всё на свете всю ночь. Хочется прочесывать Склеп, пока я не найду каждое последнее доказательство, которое могло бы привести нас к «Книге Шансов» или к какой-то связи между Королем Александром и Кастелем. И это не говоря уже о том, что я хочу выучить все, что только можно, о своей магии. Я пожертвую сном и едой. Буду жить на теплом грибном чае и восхитительном запахе старого пергамента. Когда осталось так мало времени, что может быть важнее? Мы так близки к тому, чтобы дать Роузу ответ о смерти его отца. И как только мы это сделаем, всё закончится. Наша сделка с Королевой будет исполнена.

Но почти в два часа ночи Роуз убеждает меня оставить исследования до утра и вернуться в Дом Берлез.

— Никуда оно не денется до утра, Синклер, — тянет он, уводя меня прочь.

— Может, твой отец нашел что-то в Склепе, — говорю я по пути в Берлез. Детали пазла встают на свои места, в голове формируется объяснение, и я ускоряю шаг вслед за своими мыслями. — Что-то опасное. А что, если он нашел «Книгу Шансов»? Полагаю, ее все равно нужно было перевести. Для этого ему понадобился бы профессор Борхес. Но как только перевод был бы готов, мы смогли бы понять все руны. И мы узнали бы, как они заставили Туманы исчезнуть раньше — возможно, смогли бы сделать это снова. По крайней мере, это теория. И тут возникает вопрос: кому выгодно поддерживать существование Туманов? Кто хотел бы держать Арагоа в такой тюрьме и ради этого заставил бы замолчать твоего отца?

— Ты собираешься сделать паузу для ответа, или меня можно адекватно заменить комнатным растением, с которым ты могла бы поговорить?

— Тише, — говорю я, размышляя вслух. — Кастель. Это должен быть Кастель, Роуз. Кому еще может быть выгодно нынешнее состояние Арагоа? Это значит, что там должен быть шпион. Кто-то внутри замка верен Кастелю. — Я смотрю на него широко открытыми глазами. — Святые небеса.

Он моргает.

— Я нашла серебряный кол в ящике стола профессора Борхеса. На нем была вырезана эмблема дракона — очень похожая на ту, что на гербе.

— А теперь она исчезла, — говорит он. Его глаза становятся холодными.

Вина обжигает грудь, когда я понимаю, к какому выводу он пришел.

— Мы не можем делать предположений, — мягко говорю я.

— Ты почти прямо сказала, что она шпионка Кастеля.

— Это всего лишь теория. Я знаю профессора Борхес. Она годами была моей наставницей и посвятила жизнь тому, чтобы найти способ развеять Туманы. Нелогично, если бы она хотела оставить все как есть. И вообще — она и убийца?

Но сколько бы я ни пыталась привести ему доводы, чтобы посеять сомнения, сама я все больше убеждаюсь: профессор Борхес — очевидный подозреваемый. Ответ, который прямо перед глазами. Мы были бы глупцами, если бы не проверили эту версию.

Роуз смотрит в темноту коридора, и в его глазах застыла та знакомая тьма, словно он меня не слышит. Я вижу ярость на его лице, жажду возмездия.

Я делаю шаг к нему и, так как не могу коснуться его лица, сжимаю кулак на его рубашке, возвращая его внимание к себе. Серебряные глаза встречаются с моими.

— Пообещай мне, что не начнешь охоту и не совершишь чего-то ужасного. Не раньше, чем мы узнаем больше.

Холодный гнев на его лице немного трескается.

— Ладно. Я не трону ее. Но нам нужно ее найти.

— Согласна.

Я расстегиваю платье, позволяя ему сползти на пол, и падаю на кровать, даже не готовясь ко сну. Я одновременно смертельно устала и совершенно бодра; остатки адреналина от бала, смерти Королевы и «Гриммстоун» все еще курсируют по моей крови. Я кутаюсь в одеяло и смотрю на полог кровати, пока Ваффлс зарывается носом в мои волосы, явно облегченный тем, что я вернулась под его присмотр.

Утром нас ждет так много всего. Сколько людей знают, что Роуз был последним, кто видел Королеву? Если его казнят, не станет ли моя шея следующей в очереди?

Мы с ним переплетены, связаны намертво. И как бы мне ни хотелось увеличить дистанцию между нами, чем сильнее я отталкиваю его, тем ближе он становится. Как паразит. Как навязчивая идея.

Навязчивая идея, потому что, лежа в постели и пытаясь уснуть, я не могу перестать смотреть на золотые звезды, усыпающие ткань полога, и думать о каждом моменте с ним — о жаре в моих костях, об отголосках каждого прикосновения его ядовитой кожи, о темном желании, в которое я боюсь вглядываться слишком пристально.