Зеленая клетка (ЛП) - Лоури Джес

А еще мне нужно как-то пробраться в твое чертово хранилище и незаметно уползти к пещерам.

Она лишь презрительно усмехается в ответ:

— Ну ты же у нас так потрясающе справляешься со всем, за что бы ни взялась, верно, Роуз?

Это звучит настолько нелепо, что даже не заслуживает ответа. Я протягиваю руку, чтобы забрать бланки переписи, но она крепко вцепляется в бумаги, не спеша их отдавать.

— Я бы очень хотела пригласить вас с Гриффоном к нам на ужин на этой неделе, — вкрадчиво произносит она. — Скажем, сразу после вашей свадьбы.

— Не обольщайтесь, — сквозь зубы бормочу я.

Её лицо кривится так, словно она только что съела что-то невероятно кислое. На этот раз я резко и с силой дергаю листы на себя, буквально вырывая их из её пальцев.

После чего разворачиваюсь и выхожу обратно под яркие лучи утреннего солнца.

Глава 34

— Привет, — обращаюсь я к девочке, что стоит перед коттеджем Водопроводчиков спиной ко мне. — Твои родители дома?

Когда она оборачивается, я узнаю Уэнди, ту самую малышку, чей палец отрезал Ярек.

— Ох… — вырывается у меня, и мой взгляд невольно опускается к месту её травмы.

Она моргает, и по её усыпанному веснушками лицу разливается робкая улыбка. Глаза у неё карие, как и у большинства жителей Долины, но слегка приподнятые у внешних уголков, что придает ей задорный, почти эльфийский вид. Она приподнимает руку, замотанную толстым слоем бинтов. — Твоя тетя считает, что палец снова будет работать как надо. Она сказала, это благодаря твоей быстрой помощи.

С души мгновенно спадает огромный, давящий камень.

— Я так рада это слышать. — Не прикасаясь к ней, я внимательно осматриваю её лицо на предмет лихорадочного румянца и проверяю обнаженное запястье — нет ли зловещих красных полос, предвещающих заражение. Девочка выглядит абсолютно здоровой. — Очень сильно болит?

— Только если обо что-нибудь стукнусь. — Её улыбка угасает, и она низко опускает голову. — Но это всё ерунда по сравнению со стыдом… стыдом быть воровкой.

В горле встает горький ком. Она слишком мала, чтобы клеймить себя подобными словами.

— Ты не воровка, Уэнди. — Я опускаюсь на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне, и мягко заставляю её посмотреть на меня. — Искать еду, чтобы принести её в деревню — это не преступление.

Её глаза мгновенно наполняются слезами:

— Но мне ведь нельзя было ходить в лес.

Я упрямо сжимаю челюсти. Сердце разрывается от мысли, насколько ничтожной и виноватой заставил чувствовать себя эту кроху Ярек.

— Играть там, где не положено — совсем не то же самое, что красть. А ходить в лес нам запрещают исключительно ради нашей собственной безопасности.

Хотя сама я в это больше не верю, особенно после того, как лично побывала по ту сторону. Но Уэнди сейчас эта правда ни к чему. Я ласково глажу её по голове и слегка тяну за косичку:

— Ты не заслужила такого обращения. Ярек не должен был так поступать.

— Ты говоришь против своего Дома, — тихо замечает она.

Внутри всё испуганно переворачивается. Когда это я успела начать так открыто и естественно бунтовать? Вопреки всему, в ушах до сих пор настойчиво звенит мамин голос: «Не выделяйся».

— Уэнди! — из коттеджа выходит Август. Я не видела его с того самого дня, когда мне показалось, будто он угрожает моей бабушке.

— В стенах Стены, — произношу я, приподнимая руку в приветственном жесте. — Я помогаю Хранителям Записей проводить перепись населения. Могу я занять немного вашего времени?

— Я занят, — отрезает он. Глубокие морщинки вокруг его глаз и рта красноречиво говорят о том, что он умеет улыбаться, хотя я, хоть убей, не помню, когда видела его улыбающимся в последний раз. В последние месяцы они с мамой часто вместе обходили деревню, и Август всегда выглядел предельно серьезным. Он вытирает руки о тяжелый рабочий фартук. — Но ты спасла палец моей девочки. Я у тебя в долгу.

Я искренне изумлена:

— За взаимовыручку плата не требуется.

Он настороженно оглядывается по сторонам. Его дом — последний в моем сегодняшнем списке. Улицы совершенно пусты, все жители давно разошлись по своим рабочим местам.

— Раньше так и было, — глухо роняет он. — Чего мы стоим на пороге? Заходи в дом.

Холодная дрожь проносится по позвоночнику. Семьи, которые я навещала вчера, были подчеркнуто дружелюбны. Они строго следовали обычаям: предлагали чай, усаживали за стол и максимально подробно отвечали на вопросы. Но это замечание Водопроводчика о том, «как всё было раньше» — первая отчетливая искра того самого скрытого бунта, который движет Мерил, Сал, Ээро и Оскаром. Неужели я всё это время ошибалась на счет Августа?

Я послушно следую за ним внутрь. Если не считать аккуратного ящика с инструментами у двери, штабеля труб у стены и ровных рядов профессиональных справочников вперемешку с библиотечными книгами на полках, этот коттедж ничем не отличается от остальных жилищ в Долине. Открытая планировка первого этажа: кухня, обеденная зона и общая комната; лестница, ведущая наверх к спальням; и дверь на задний двор, где расположены прачечная и ванная. Разве что здесь нет той удушливой сырости, которой со временем пропитались многие наши дома — этого едва уловимого запаха плесени в стенах. Ну, оно и неудивительно, у Водопроводчиков трубы явно никогда не текли. Похоже, дома больше никого нет.

— Налить тебе чаю?

— Нет, спасибо. — Я уже на собственном горьком опыте усвоила, что от предложений выпить чаю лучше вежливо отказываться. Вчера к концу обхода я чувствовала себя так, словно мне самой скоро потребуется водопроводчик.

— Что ж, тогда я налью себе, — говорит он. — Если передумаешь, просто скажи.

— Хорошо. Спасибо.

На нем надет серый рабочий костюм, и я замечаю, что на его штанах и тунике гораздо больше карманов, чем на моей одежде. Какое практичное решение. Интересно, он сам их пришил или отправлял специальный запрос в Дом Портных?

Он переносит свистящий чайник к столу.

— Моя бабушка когда-то тоже принадлежала к Дому Водопроводчиков, — выпаливаю я прежде, чем успеваю подумать. Комната на мгновение словно покачивается. Не слишком ли смело я прощупываю почву?

Август замирает с чайником в руке:

— Верно. Она была родной сестрой моего отца.

— Вы помните её? Когда она еще жила здесь?

Он тихо посмеивается, и глубокие, красивые морщины на его лице становятся еще заметнее. Я ловлю себя на том, что впервые рядом с ним чувствую себя абсолютно спокойно.

— Я еще не настолько старик, дитя. Твоя бабушка ушла отсюда в семнадцать лет, когда вышла замуж за твоего деда. — Его взгляд внезапно становится предельно серьезным. — Она сама рассказала тебе, что была Водопроводчиком?

Я киваю. Мне до сих пор не верится, что я озвучила это вслух перед посторонним человеком. Я торопливо вытаскиваю бланки переписи из сумки. Ткань рубашки цепляется за край планшета, задирая рукав и полностью обнажая налившиеся синяки на моем предплечье.

Он с глухим стуком опускает чайник на стол, его голос превращается в низкое рычание:

— Это Ярек сделал?

Я поспешно одергиваю рукав вниз:

— Нет-нет, что вы.

Он недоверчиво разглядывает меня, слегка склонив голову набок.

— Значит, боевые синяки, — констатирует он. — И при всём этом ты занимаешься переписью вместо того, чтобы тренироваться вместе со своим новым Домом.

Я упорно смотрю в сторону, боясь, что глаза выдадут меня с потрохами. Когда я наконец решаюсь снова взглянуть на него, на его лице застыло глубокое, сосредоточенное выражение, словно он прямо сейчас принимает какое-то судьбоносное решение. Он наливает чай, возвращает чайник на плиту и с дымящейся кружкой подходит к входной двери. Уэнди так и сидит на крыльце.

— Дай знать, если увидишь на улице кого-то, кому могут понадобиться наши услуги, — говорит он, протягивая дочери кружку. — Согреешься.

Сердце испуганно делает двойной удар. Кажется, он только что завуалированно приказал дочери посторожить снаружи.