Пробуждение стихий (ЛП) - Виркмаа Бобби

Ей меня не провести. Слишком поспешная улыбка. Слишком нарочито лёгкий голос. И руки, сцепленные за спиной, будто она удерживает ими что-то, что не должна показать.

Я не задаю вопросов. Просто улыбаюсь.

На её лице мелькает тень удивления, словно она не ожидала этого. Похоже, она поняла, что я не из тех, кто улыбается просто так.

— Я всегда встаю раньше всех, — говорю я. — Это единственное время, когда можно позволить себе немного покоя.

Она кивает, не отвечая. Между нами ложится пауза. Её взгляд снова и снова возвращается к статуе за спиной, Саэле, Богине Земли. По её ногам тянется мох, черты лица сглажены временем.

Я проходил мимо этих статуй десятки раз. Никогда не придавал им значения. Но сейчас чувствую, что здесь что-то произошло. Вижу это по Амаре. По тому, как она стоит, как сдерживает дыхание, будто собирается выдержать удар.

На миг я замираю. Не из равнодушия. Наоборот. Она — Духорождённая. И груз, который ей достался, сломал бы любого другого. Моя задача не только учить её, но и не дать ей пасть под этим весом.

Я делаю шаг ближе, осторожно, чтобы не спугнуть.

— Предпочтёшь тишину или компанию? — спрашиваю я.

На её лице вспыхивает искреннее удивление, теперь уже без сомнений. И мне приходится удержать уголки губ, чтобы не позволить себе улыбнуться шире. Похоже, я всё-таки смог её удивить.

Военачальник. Оружие. Недосягаемый.

Она не ошибается. Но и не совсем права.

— Эм… хорошо, — отвечает она тихо, чуть неуверенно, но без отстранённости.

Я киваю, позволяя мягкой улыбке тронуть губы. Не властной, не резкой, а примиряющей. Затем указываю на тропу, ведущую прочь от храма, оставляя ей пространство, если захочет идти рядом.

Мы идём молча. Не потому, что сказать нечего, а потому что тишина не тяготит. За это время я понял: она умеет говорить долго, увлечённо, но и в молчании ей тоже спокойно.

А я привык к тишине. Я научился оставлять пространство для других, чтобы они могли говорить или, если нужно, просто дышать рядом. Так я читал людей: мужчин, что прятали ложь за красивыми словами, — полезное умение в политике. Солдат, что приносили с войны то, о чём невозможно рассказать.

Тишина вытягивает правду лучше любых слов.

И, если честно, молчание проще.

И безопаснее.

Я украдкой смотрю на неё. Амара уже не такая худая, как была в первые недели после прибытия. Острые линии лица смягчились, сила возвращается. Она ест — я слежу, чтобы так было. Даже когда не рядом, всегда есть те, кто смотрит за ней вместо меня. Но тени под глазами всё ещё остаются. То ли от недосыпа, то ли от той тоски, что живёт глубоко внутри.

Какое бы пламя в ней ни горело, пока оно лишь тлеет.

Но я вижу, что оно живо.

Тихое, но не угасшее.

Она всё ещё скорбит. Конечно. Но поднимается каждое утро, тренируется, учится, сражается. И, клянусь богами, этого достаточно.

Я снова краем глаза ловлю её. Она идёт чуть сгорбившись, взгляд опущен, будто часть её осталась там, в храме. Хочется сказать что-то простое. Что у неё получается. Что я это вижу. Что она не одна.

Но слова не слушаются — слишком непривычные, слишком… личные.

Поэтому я выбираю безопасное.

— Вален говорил, ты уже владеешь всеми четырьмя стихиями. Они тебе подчиняются.

Она вдруг громко смеётся. Неожиданно, с каким-то срывом, а потом в ужасе зажимает рот ладонью. И, к собственному удивлению, я чувствую, как в груди поднимается тепло. Улыбаюсь.

— «Владею» — это слишком сильно сказано, — отвечает она, опуская руку, в голосе всё ещё слышится смех. — Но вызывать их я уже могу. До «владею» мне пока далеко.

Она снова смотрит вперёд, следя за неровной дорогой под ногами. Мы идём по форпосту без цели. Каменные проходы сменяются дворами, покрытыми мхом. Арки, увитые плющом, ведут к тренировочным полям, где ещё блестит утренняя роса. Лёгкий ветер шевелит кроны, неся запах пепла и сосны. Амара оборачивается. Я ловлю её взгляд и замираю.

Её глаза — глубокие, тёплые, цвета коры старого дуба у озера. Цвета потёртой кожи седла Ксэрота. Цвета шоколадного пирога, который моя мать пекла мне на день рождения, пока…

Я моргаю, резко выталкивая воспоминание.

— Иногда, кажется, мои эмоции берут верх, — говорит она тихо и отводит взгляд. — Мне всё ещё тяжело после смерти родителей.

На последнем слове её голос чуть ломается. Боль прорывается на поверхность, быстрая, острая, и тут же исчезает, утопленная усилием привычки. Мне хочется коснуться её руки. Просто, чтобы она знала, что я понимаю. Что я тоже знаю, каково это — потерять.

Но я оставляю руки в карманах.

— Думаю, из-за этого мне трудно быть рядом со стихиями. Чувствовать их, как говорит Вален. Потому что я до сих пор… — она смотрит под ноги, не договаривает. Но я понимаю.

Я знаю, что она хотела сказать.

Потом она поднимает взгляд. И я снова замираю от глубины её глаз, от того понимания, что таится в них. От света, который вчера едва мерцал, а сегодня горит чуть ярче.

— Думаю, у меня получится, — говорит она. — И со стихиями, и с эмоциями тоже, — Амара улыбается. И теперь улыбка действительно касается глаз.

Что-то у меня в груди сдвигается. Эта улыбка делает со мной то, к чему я не был готов. И я молча даю себе обещание, тихое, но твёрдое.

Я постараюсь быть лучше. Не только как наставник, готовящий её к битве. Буду говорить с ней. Слушать. Следить, чтобы она не сгорела под всем этим.

Может, я смогу быть для неё не только щитом.

Может смогу быть другом.

АМАРА

Сегодня ещё один беспощадный день тренировок. Мы на открытой площадке для спаррингов, и хоть весна только началась, солнце палит так, будто хочет выжечь решимость из самих костей. Пот липнет к коже, а каждая мышца болит.

Наконец, Тэйн даёт команду на перерыв и кивает в сторону деревьев. Моё тело буквально вздыхает от облегчения при мысли о прохладной тени и воде. Мы уходим к краю поля и опускаемся на скамью под кронами. Я поднимаю кувшин. Листья над нами лениво шелестят, а единственные звуки — это ветер и тихий плеск воды.

Потом Тэйн вдруг говорит:

— Каким было место, где ты выросла?

Я замираю, пальцы застывают на горлышке кувшина. Смотрю на него, а он всё так же сидит спокойно, глядя вдаль, совсем не похожий на того вождя, что изматывает меня на тренировках. Странно просто сидеть вот так, разговаривать, без приказов и заданий. Кажется, у нас ещё не было ни одной подобной минуты.

— Тихим, — говорю после короткой паузы. — Маленькая деревня, далеко от больших городов. Поля, кипарисы, скалы, — я усмехаюсь. — Честно, я проводила больше времени, карабкаясь по ним, чем дома.

— Не удивительно, — он чуть приподнимает уголок губ.

— Я была ужасным ребёнком, — пожимаю плечами.

— Похоже, не всё изменилось, — на этот раз он действительно улыбается.

Я закатываю глаза, но сердце всё равно делает глупое — бьётся чуть быстрее.

— А родители? Какие они были? — спрашивает он.

На мгновение мне хочется отшутиться, спрятаться за лёгким ответом, будто он не коснулся самого больного. Почему ему вообще интересно? Но Тэйн молчит, не торопит. Просто сидит рядом, неподвижный, спокойный, а между нами только шелест листвы и далёкий звон металла от тренировочного поля.

С тех пор, как их не стало, я почти ни с кем о родителях не говорила. Только с Лирой.

Глубоко выдыхаю и слова сами начинают складываться.

— Отец был фермером, — наконец произношу я. — Выращивал пшеницу, ячмень… всё, что могло пережить смену времён.

Он был спокойным, немногословным, всегда в движении, всегда сосредоточенным на земле. И вместе с этим воспоминанием внутри что-то разворачивается, мягко, почти успокаивающе.

— Я могла болтать без остановки, пока он работал. Он никогда не говорил мне замолчать. Просто кивал, будто слушает, даже если и нет.