Пробуждение стихий (ЛП) - Виркмаа Бобби

— Дневники Валена.

АМАРА

После полудня я волоку себя в тренировочный зал к Тэйну.

Как обычно, мы здесь только вдвоём и, к своему стыду, я испытываю огромное облегчение. Не хочу, чтобы кто-то видел, как я путаюсь в стойке, как неловко держу оружие, как вздрагиваю, когда должна бить, и медлю, когда надо двигаться. Как проигрываю ещё до начала боя.

Я не воин. Пока нет.

А, может, и вовсе не стану.

Зато сейчас я могу позволить себе проигрывать без свидетелей.

Тэйн стоит в центре зала, руки скрещены, лицо каменное.

— Сегодня будешь спарринговать в наручах³, — говорит он, даже не удосужившись поздороваться.

Я моргаю, потом медленно выдыхаю:

— Привет, добрый день, Тэйн. Рада тебя видеть, — сарказм очевиден, но на него не действует.

Он чуть склоняет голову, совершенно невозмутимо:

— Надень их, — он бросает мне пару утолщённых наручей с металлическими вставками. Они ударяют по ладоням тяжелее, чем я ожидала.

Смотрю на него, кручу наручи в руках. Каждый раз он такой — точный, собранный, без единого лишнего движения. Я до сих пор не решила, это врождённое или выжжено годами? Большинство бойцов, даже самых суровых, сохраняют в себе искру самоуверенности, внутренний огонь, вспыхивающий при вызове.

А он?

Пустота. Один лишь контроль.

Я пробую зацепить хоть каплю человеческого под этой бронёй сдержанности.

— А тебя вообще когда-нибудь учили вежливости? — спрашиваю сухо, нарочно дразня.

И на миг мне кажется, что я вижу лёгкое, почти неуловимое движение в уголке его губ.

Потом он спокойно отвечает:

— Пробовали. Безуспешно.

Я тихо усмехаюсь. Конечно. Но он даже не реагирует, просто продолжает, будто ничего не сказал.

— Надень, — повторяет он, выходя на мат.

— Почему я должна их носить?

— Потому что ты слишком хрупкая.

Я раздражённо хмурюсь, но времени на возражения он мне не оставляет.

— Наручи защищают предплечья, — говорит он, указывая, чтобы я надела их. — В настоящем бою тебе придётся отражать не только тренировочные удары. Сталь, когти, пламя — что бы враг ни использовал, часть ударов придётся выдержать. Чем раньше привыкнешь к ним, тем лучше.

Я смотрю на наручи в руках. Уже чувствую себя неуклюжей, медленной, чужой на этом месте. А теперь ещё и придётся заново учиться как двигаться, как бить, как не спотыкаться о собственные ноги. Но Тэйна мои сомнения не интересуют.

Вздохнув, я начинаю застёгивать ремни.

Память вспыхивает внезапно. Отец достаёт из сундука старые наручи, поворачивает их в ладонях, будто держит что-то святое. Мне тогда было лет семь, не больше. Я едва могла поднять что-то тяжёлое. Он надевает их на мои руки. Они почти полностью закрывают их до плеч. Я гордо хожу по комнате, изображая воина, уверенная, что непобедима. Мама входит, смеётся, когда я поднимаю палку, найденную в поле, и вызываю её на бой. Она вскрикивает, прячется за отцом, смеясь, называя меня своей маленькой воительницей.

Мгновение — и зал перед глазами плывёт. Пальцы сильнее сжимают кожаные ремни. Я выталкиваю воспоминание, не давая ему прорваться наружу.

Чувствую взгляд. Поднимаю глаза, Тэйн смотрит на меня. Лицо остаётся спокойным, но вокруг глаз залегло лёгкое напряжение. Я снова опускаю взгляд, заставляя себя не дрогнуть. Ещё один вдох. Ещё одно моргание.

Наручи тяжело тянут руки вниз, каждое движение даётся с усилием. Мышцы всё ещё ноют после утренней тренировки, но я стараюсь не думать об этом. Тэйн выходит на мат, расправляя плечи и разминая руки. Двигается свободно, уверенно, его поза расслаблена, будто мы собираемся поболтать, а не драться.

— Прежде чем начнём, — говорит он, поднимая ладонь. — Не двигайся.

По коже пробегает дрожь, когда защитное заклинание накрывает меня тонким, почти невидимым слоем, словно второй кожей.

— Это уменьшит силу удара, — говорит Тэйн, опуская руку. — Боль не исчезнет полностью. Просто не сломаешь ничего.

Пауза. Потом спокойно добавляет:

— Пока.

— Да знаю я. Ты это каждый раз повторяешь, — резко выдыхаю, разминая руки.

— И всё же тебе это нужно. Каждый раз, — Тэйн приподнимает бровь.

— Однажды не понадобится, — я хмурюсь, меняя стойку.

И на долю секунды в его лице появляется что-то вроде улыбки, почти неуловимое движение, прежде чем он снова становится невозмутим.

— Однажды, — соглашается он и поднимает кулаки. — Но не сегодня.

Я сжимаю кулаки, выстраиваю стойку. Наручи тянут руки вниз, нарушая равновесие. Я разминаю плечи, пытаясь сбросить не только тяжесть кожи, но и воспоминание об отце, о матери, о том дне.

— Готова? — спрашивает Тэйн.

Нет.

Ни капли.

Но я всё равно киваю.

— Хорошо, — отвечает он и двигается. — Руки выше, — командует, обходя меня, взгляд сосредоточен.

Я атакую первой — быстрый удар в рёбра.

Он отражает его лёгким движением предплечья, перенаправляя силу, будто это ничего не стоит.

— Лучше, — отмечает он, отходя в сторону. — Но предсказуемо.

Я сжимаю зубы, атакую снова, финтую влево, бью в плечо. Бесполезно. Пара точных движений и мир уходит из-под ног. Удар бьёт в спину, воздух вырывается из груди, я падаю на мат. Несколько секунд просто лежу, глядя в потолок, с пульсом, гулко отдающимся в ушах.

Тэйн протягивает руку. Я хватаюсь за неё, позволяя ему поднять меня, боль уже пульсирует под кожей.

— Ноги ставишь плохо, — говорит он. — Всё внимание на руки, а сила должна идти от всего тела.

Я встряхиваю руки, пытаясь выровнять дыхание. Он явно не выкладывается, и это злит ещё сильнее.

— Ещё раз, — произносит Тэйн, возвращаясь в стойку.

Эту фразу я начинаю ненавидеть. Сжимаю зубы. Перестраиваюсь.

После тренировок с огнём и наручами я сплю как убитая, но всё же вижу сон.

Голос зовёт меня. Женский, знакомый так глубоко, что будто касается старой, забытой части меня. И в то же время чужой. На этот раз к нему примешивается другой, мужской, низкий, ровный. Их голоса переплетаются, звучат вместе, сливаясь в одну мелодию.

— Амара, наш звёздный свет. Ты избранная. Та, что решит судьбу этого мира. Ты сильна. Ты храбра.

Я следую за ними.

Иду сквозь лес. Древний, высокий, больше похожий на воспоминание, чем на место, где я когда-либо была. Деревья тянутся ввысь, их ветви сплетаются в зелёный свод. Сквозь него пробивается солнце, лучами, обломками золота, падающими на землю.

Где-то высоко поют птицы, едва слышно, тонко, будто из другого мира.

— В этом мире живёт тьма. Она испытает тебя. Ты оступишься. Но снова поднимешься.

Слова ложатся на кожу, словно тепло забытого плаща. Это не дом, но ощущается, таковым. Или как память о нём.

Я иду дальше, ведомая этим чувством. Лес редеет, свет становится ярче, почти ослепительным, золотым и странным. Тропа выводит на просторную поляну.

И вдруг… тишина.

Птицы смолкают. Небо темнеет, будто чёрная тень поглощает солнце, выедая последние нити света.

Я делаю шаг и останавливаюсь. Передо мной пропасть. Глубоко внизу колышется море теней, густое и живое, содрогающееся волнами. Тысячи, десятки тысяч силуэтов двигаются в едином ритме, словно одно чудовищное сердце.

Теневые Силы.

— Будут те, кто попытается лишить тебя всего. Кто обратит твоё имя и предназначение против тебя, — голоса стихают, растворяясь в ветре. И земля под ногами начинает рушиться.

Я просыпаюсь, резко хватая воздух. Сон прилипает к горлу и не отпускает. Сквозь окно просачивается бледный рассвет, серый, зыбкий, едва разрывающий тьму. Сердце колотится слишком громко для этой тишины.

Я уже знаю, что заснуть больше не смогу.

Осторожно поднимаюсь, стараясь не разбудить Лиру, тихо посапывающую на нижней койке. Босиком дохожу до купальни, умываюсь холодной водой. Лёд обжигает кожу, но помогает. Немного. Переодеваюсь в тренировочную одежду, двигаясь скорее по привычке, чем по воле. Мне просто нужно… воздуха. Что-то, что вернёт ощущение земли под ногами.