Часы чужой жизни - Светланова Мара

— Полуправда.

— На несколько часов.

— Ты всегда определял срок чужого незнания сам.

Рен побледнел. Она поняла, куда ударила, только после слов. Их брак закончился не одной ложью, а сотней отсроченных разговоров: после комиссии, после её смены, после его наблюдений. Он скрывал плохие вероятности, чтобы дать ей спокойно работать. Она работала, чтобы не спрашивать.

— Утром, — повторил он. — Если архив будет у нас, я сообщу комиссии и врачам одновременно. Если не будет — сообщу без архива и приму последствия.

Это звучало не как просьба довериться ему. Скорее как обязательство, которое можно проверить.

— В шесть тридцать, — сказала Мира. — Ночная смена сдаёт пост в семь. К этому времени люди должны знать.

— В шесть тридцать.

Рен застегнул футляр. У двери остановился.

— Тебе нужно пройти биологическую оценку.

— Уже прошла первичную.

— Полную. Через сутки могут проявиться сердечные нарушения.

— Запишусь после обхода.

— Мира.

В одном слове было слишком много старого: тревога, требование, привычка считать её тело общей задачей. Она подняла ладонь с белеющими сухими линиями.

— Ты получил право проверять узел, Рен. Не меня.

Он кивнул.

— Тогда как астроном этики сообщаю заведующей: донор после несоразмерной передачи должен быть отстранён от следующего подключения до оценки.

— Вот это внеси в протокол.

— Уже внёс.

Он вышел.

В девятнадцать часов все приборы отделения снова приняли сигнал Башни. Настенные часы, табло и личный хронометр Миры сошлись до секунды. Только служебный счётчик сохранил прежнее число — двадцать один день и четыре часа.

Мира открыла ночной журнал. Под строкой Наи появилась новая запись: независимая линия собрана, центральный разъём опечатан двумя ключами.

Она добавила третью строку.

`ОБНАРУЖЕН НЕУЧТЁННЫЙ ОТВОД. ЧИСЛО РАСХОЖДЕНИЙ ЗА 18 МЕСЯЦЕВ: 412.`

Система снова предупредила, что поле не предусмотрено формой.

На этот раз рядом с её подписью появилась подпись Рена Ардо.

Глава 3. Цена, которой нет в карте

В шесть двадцать восемь утра в отделении погасли все нестандартные поля.

Мира стояла у поста и смотрела, как из журнала исчезает её имя. Сначала оно побледнело, потом строка сдвинулась влево, словно освободив место под правильный ответ. На экране снова осталось только безличное: `СЛУЖЕБНЫЙ КОНТУР`.

Запись о двадцати одном дне и четырёх часах продержалась дольше. Цифры мигнули, вокруг них возникла красная рамка, и система предложила заменить значение на нормативное.

`РАСЧЁТНАЯ ПОГРЕШНОСТЬ: 00 ДНЕЙ 00 ЧАСОВ 46 МИНУТ.`

— Ничего не нажимай, — сказала Мира.

Лада и не нажимала. Она держала обе руки на виду, будто их могли обвинить в исчезновении данных.

— Я выгрузила экран минуту назад. На бумаге всё есть.

— Бумага доказывает, что запись была. Нам нужно доказать, кто её стирает.

Мира вызвала журнал системных действий. Доступ оказался закрыт сообщением о плановом обновлении формы. Плановое обновление, назначенное на шесть двадцать восемь, в конце ночной смены и за две минуты до срока, который они дали себе с Реном.

На посту зазвонил внутренний телефон.

— Заведующая Таль, — сказала Мира.

— Вас ждут в малом зале совета, — ответил секретарь директора. — Немедленно. С материалами ночной проверки.

— Кто присутствует?

— Директор Севен, главный хронолог и представитель Башни.

— Имя представителя.

Секретарь помолчал.

— Астроном Ардо.

Значит, Рен успел. Или его успели вызвать раньше.

Мира закрыла журнал и вынула из нижнего ящика бумажные копии. Белые листы пахли горячим тонером. Лада вложила между ними прозрачный слепок остаточного следа компаратора — тонкую плёнку с золотой линией, уходящей в безымянный канал.

— Оригинал оставь здесь, — сказала Мира.

— Это копия. Оригинал астроном унёс с прибором.

— Тогда копию тоже оставь.

Лада нахмурилась.

— С чем ты пойдёшь?

— С тем, что они уже знают. Остальное должно пережить совещание.

Она разделила бумаги. В папку положила отчёт об операции Наи, норматив потерь и распоряжение об отключении автоматического режима. Выгрузку за семь лет, списки пустых доноров и слепок Лада заперла обратно механическим ключом.

— Если меня не будет через час, — сказала Мира, — раздай копии старшим смен. Не в общую сеть. В руки.

— «Не будет» — это где?

— На совете могут отстранить меня.

— За то, что ты внесла настоящее число?

— За то, что число мешает им называть систему безопасной.

Лада дёрнула плечом, будто хотела сбросить холод. Под глазами у неё залегли тени. За ночь она успела принять двух пациентов на независимой линии: пожилому мужчине передали семь добровольных минут от дочери, женщине с ожогом хватило собственного запаса. Ни один поток не вышел за пределы хроновой.

— Тогда я пойду с тобой, — сказала она.

— Нет. Ты сдаёшь смену и проходишь биологическую оценку.

— Я не подключалась ночью.

— Оценку за последний год.

Лада отвернулась к экрану.

Слишком быстро. Не удивление, не вопрос — отказ взглянуть.

— Почему за год? — спросила она.

— Потому что пустые поля появились не вчера.

— У меня всё нормально.

— Это скажет обследование.

— А если не нормально, меня снимут с операций.

— Если не нормально, следующая операция может снять с тебя больше, чем смену.

Лада сжала ключ в кулаке. Мира видела этот жест у молодых врачей: они боялись не болезни, а права кого-то другого распорядиться их работой. Она сама научила их держаться до конца, не оставлять стол, считать усталость частью формы. Теперь каждая правильная фраза звучала так, словно Мира внезапно перешла на сторону администрации.

— Я не отдаю приказ об отстранении, — сказала она мягче. — Я прошу тебя узнать собственное число до следующего подключения.

— А ты узнала?

— В полдень у меня полная оценка.

Это было правдой: после ухода Рена она сама внесла запись в расписание. Лада разжала пальцы.

— Хорошо. Но копии я раздам через час, даже если секретарь скажет, что совещание затянулось.

— Именно так.

Малый зал совета находился двумя этажами выше, в старой части клиники, где окна ещё открывались вручную. Рассвет лежал на длинном столе бледным прямоугольником. На стене висела карта Лиора: двенадцать клиник, семь станций помощи, центральный фонд и Башня Полудня, обозначенная белой звездой. Потоки времени были нанесены золотыми линиями. Ни одна не начиналась от врачей.

Директор Эвар Севен сидел во главе стола. Ему было около шестидесяти, но на вид — не больше пятидесяти: ровная кожа, крепкие руки, ни одной возрастной дрожи. Мира прежде считала это удачной наследственностью. Сегодня впервые подумала о карте, на которой не было цены.

Рядом с ним главный хронолог Кай Нер просматривал планшет. Рен стоял у окна. Форменный знак Башни был приколот ровно, лицо казалось бессонным. Увидев папку в руках Миры, он едва заметно качнул головой: не спрашивал, сохранила ли она доказательства, а подтверждал, что понял её предосторожность.

— Садитесь, заведующая, — сказал Севен. — Нам нужно быстро устранить последствия ночного недоразумения.

Мира осталась стоять.

— Какого именно?

— Самовольного изменения режима экстренной помощи.

— Центральный разъём опечатан представителем Башни после обнаружения неучтённого отвода.

— Предполагаемого отвода, — поправил Нер. — Астрономический компаратор обнаружил разницу между биологическим и процедурным временем. Это известный эффект.

— Семнадцать дней девять часов при полученных пациентом тридцати двух минутах — известный эффект?

Нер развернул к ней планшет. На экране была таблица коэффициентов: возраст донора, состояние реципиента, сложность сосудистой реконструкции, износ венца. В последней графе стоял диапазон допустимой потери — до девяноста девяти процентов.