Часы чужой жизни - Светланова Мара

Рен установил компаратор в центр узла.

— Повторная передача не проводится, — сказал он. — Только считывание остаточного следа.

— Мы знаем правила, — ответила Мира.

— Я обязан произнести их вслух.

— Даже перед бывшей женой?

Лада тихо кашлянула. Посыльный внезапно заинтересовался креплением метки.

Рен не изменился в лице.

— Особенно перед человеком, который может решить, что знает мои намерения заранее.

Мира пожалела о словах. Не потому, что они были личными, а потому, что вернули ему право на точный ответ.

Компаратор ожил. Белая нить разделилась на две и начала повторять изгибы линий. У первых пятнадцати минут потока серый промежуток оставался узким. Затем золотая линия Миры ушла вниз круче, а синяя линия Наи сохранила прежний наклон.

— Здесь, — сказала Лада. — После заданного предела.

Рен увеличил фрагмент.

— Контур переключил коэффициент.

— Сам?

— Команда пришла снаружи узла.

— Из центрального фонда?

— Адрес зашифрован служебным ключом клиники.

Мира вспомнила любезное сообщение: лимит временно перераспределён.

— Кто имеет ключ?

— Директор, финансовый куратор, главный хронолог. Возможно, автоматический управляющий модуль.

— Удобное «возможно».

— Я не называю виновного до проверки.

— А потерю назвать можешь?

Рен наложил на остаточный след импульс Башни. Белая нить задрожала. Цифры появились не сразу: компаратор трижды пересчитал результат.

`ИСТОЧНИК: 21 ДЕНЬ 04 ЧАСА.`

`ПОЛУЧАТЕЛЬ: 32 МИНУТЫ 11 СЕКУНД.`

`ПРЕОБРАЗОВАНИЕ: 17 ДНЕЙ 09 ЧАСОВ.`

Лада выругалась шёпотом.

— Семнадцать дней не могли уйти на преобразование, — сказала Мира. — Даже старые венцы теряют не больше четверти.

— Они не ушли на преобразование.

Рен убрал стандартный фильтр. Серая полоса распалась на тонкие ответвления. Большая часть исчезала за границей схемы, в канале без подписи.

— Это отвод, — сказала Лада.

— Похоже на него.

— Куда?

— Сейчас узнаем.

Рен соединил компаратор с городской сетью. На стене возник силуэт Лиора: башня в центре, расходящиеся от неё калибровочные лучи, сотни точек клинических узлов. Один луч был темнее остальных. Он шёл от их отделения к центральному фонду, но у самого фонда раздваивался. Первая ветвь заканчивалась пустой меткой резерва. Вторая поднималась к Башне Полудня.

Белая нить компаратора натянулась между ними.

— Клиника передавала мои дни в Башню? — спросила Мира.

— Нет. Башня не принимает биологическое время. Она только регистрирует ритм потока.

— Тогда почему ветвь ведёт туда?

— Потому что кто-то использует калибровочный канал как адресное укрытие.

Рен отключил городскую схему и повернулся к посыльному.

— Опечатать центральный разъём. Никому не давать доступ без моего личного ключа и ключа заведующей Таль.

— А если поступит экстренный пациент? — спросила Мира.

— Перевод в соседний корпус.

— Дорога занимает одиннадцать минут.

— Этот узел крадёт у донора дни.

— А без него пациент может потерять жизнь.

— Ты не можешь продолжать подключение после того, что мы увидели.

— Не решай за меня, что я могу.

— Я решаю за сеть, которую обязан остановить при неучтённом отводе.

— Тогда дай безопасный обход.

— Его нужно рассчитать.

— Сколько времени?

— До утра.

— У болезни нет расписания Башни.

Рен посмотрел на погасший венец, потом на восстановительную капсулу за стеклом. Ная спала, её отец сидел рядом, намотав красный шарф на запястье. Спорить о принципах возле спасённого ребёнка было нечестно: её присутствие превращало любую осторожность в трусость. Но и стоять здесь с тремя неделями чужой жизни, исчезнувшими в неизвестном канале, было нечестно тоже.

— Локальный контур без связи с центральным фондом, — сказал Рен. — Прямой донор и ручной предел. Потери будут выше нормы, зато отвод невозможен.

— Сколько займёт?

— Два часа на сборку.

— Сорок минут.

— Это не операция, Мира. Прибор не станет точнее от твоего приказа.

— Через сорок минут начинается ночная смена, а соседний корпус закрывает одну хроновую на промывку. Мы останемся единственной экстренной точкой в трёх кварталах.

Рен ненадолго закрыл глаза. Она помнила этот жест: так он отсекал раздражение, прежде чем оно попадёт в решение.

— Пятьдесят минут. Лада помогает мне. Ты поднимаешь бумажный протокол донорского согласия и запрещаешь автоматические подключения.

— Согласна.

Они не пожали рук. Рен передал Мире механический ключ от опечатанного разъёма. Холодный металл лёг ей на ладонь, почти такой же, как ключ от квартиры в день развода.

На этот раз он не возвращал прошлое. Он делил с ней ответственность за ближайшую ночь.

Пока Лада разматывала независимую линию, Мира обзвонила посты. Запретила служебный контур без названного донора. Велела подготовить бумажные формы и предупредить пациентов: резерв временно недоступен. На третьем звонке старшая сестра спросила, кто разрешил менять порядок.

— Я.

— Администрация потребует основание.

— Получит утром.

Рен работал молча, стоя на коленях у основания венца. Форменное пальто он снял; под закатанным рукавом рубашки виднелся старый ожог. Мира знала, откуда он: пять лет назад в их кухне лопнула колба домашнего часовщика. Она принесла мазь, он утверждал, что ожог поверхностный, и они поссорились о том, имеет ли врач право лечить мужа без его просьбы.

Теперь она заметила шрам и отвернулась первой.

Через сорок восемь минут независимая линия была готова. Рен проверил её трижды, Лада — один раз по инструкции и один по собственному списку. Потенциальная потеря на преобразовании составляла тридцать процентов, но поток не мог уйти за пределы хроновой.

— До полной проверки это единственный разрешённый режим, — сказал Рен.

— Зафиксируй письменно.

Он внёс условие в журнал и подписал своим ключом. Затем открыл сводку расхождений Башни.

— Сегодняшний случай не первый.

На экране появились даты. Не имена, не операции — только моменты, когда локальные часы клиники отставали от эталона. Вчера четыре секунды. Три дня назад девять. Неделю назад пять. Систематические малые отклонения тянулись вниз по списку.

— За какой срок? — спросила Мира.

— В доступной мне сводке — восемнадцать месяцев.

— Сколько случаев?

— Четыреста двенадцать.

Лада перестала складывать кабель.

— Четыреста двенадцать операций?

— Нет. Расхождений. Одно могло охватывать несколько передач.

Мира представила пустые поля в журнале, белые волосы у врачей, усталость, которую все списывали на ночные смены. Три недели у неё. Один день у другого. Час у третьего. Потери, слишком малые по отдельности, чтобы остановить работу, и достаточно частые, чтобы кто-то построил из них годы.

— Почему Башня не подняла тревогу раньше?

Рен долго смотрел на список.

— Потому что каждое отклонение оставалось внутри допустимой погрешности.

— Одиннадцать секунд сегодня тоже?

— Нет. Сегодня кто-то ошибся.

— Или торопился.

— Возможно.

Он снял компаратор с узла. Белая нить погасла, но на внутреннем диске остался тонкий след, похожий на трещину.

— Утром я запрошу полный архив клиники и Башни, — сказал Рен. — До тех пор эти данные не должны покидать отделение.

— Администрация уже знает об опечатанном разъёме.

— Пусть знает. Об отводе — нет.

— Ты предлагаешь скрыть угрозу от врачей, чьё время уходит в этот канал?

— Я предлагаю не предупреждать человека с ключом, пока мы не сохраним доказательства.

Мира подошла ближе. Между ними оставался футляр компаратора и три года тщательно соблюдаемого расстояния.

— Если ночью кто-то подключится к другому узлу, цена ляжет на него.

— Передай всем отделениям запрет на автоматический режим как техническую меру. Не называй отвод.