Часы чужой жизни - Светланова Мара

Венец загудел.

Боль пришла не в руку. Она возникла глубоко за глазами, как если бы бессонная неделя разом вспомнила о себе. В собственных часах Миры золотая стрелка поползла назад. В Наиных — синяя вздрогнула и пошла вперёд.

— Есть захват, — сказала Лада. — Пульс укрепляется.

— Начинаем.

Мира сделала первый разрез.

Тело ребёнка оказалось хрупкой задачей, в которой нельзя было зачеркнуть ни одной ошибки. Разорванный сосуд прятался за осколком ребра. Каждый вдох сдвигал поле на толщину волоса. Мира попросила снизить вентиляцию, провела зажим под ключицей и почувствовала, как кровь перестала заполнять полость.

— Время пациента? — спросила она.

— Двенадцать минут активного запаса.

— Донорский расход?

Лада посмотрела на боковую шкалу.

— Девятнадцать.

— Почему девятнадцать? Я задала пятнадцать.

— Контур не остановился.

— Отсечь передачу.

Лада коснулась панели. Потом ещё раз.

— Команда отклонена. Система считает вмешательство незавершённым.

— Ручной клапан.

Ординаторка потянулась к красной рукояти, но на мониторе провалилось давление. Ная выгнулась под ремнями, венец ответил резким звоном. Если разорвать контур сейчас, сердце могло не выдержать скачка.

— Оставь, — сказала Мира. — Сначала шов.

— Потери продолжаются.

— Я вижу.

На самом деле она не видела цифр. Поле перед глазами сузилось до иглы и тёмного края сосуда. Вдох. Прокол. Поворот кисти. Нить нельзя натянуть слишком сильно: детская ткань прорежется. Нельзя слишком слабо: под давлением шов раскроется.

Мира слышала голос Лады, называющий минуты. Двадцать три. Двадцать семь. Тридцать одна.

Город за стенами клиники жил по башенному полудню. В эту минуту торговцы на мостах переводили кассы на дневную цену, школы открывали окна перед второй половиной занятий, поезда сверяли ход с белой стрелой Башни Полудня. Лиор верил точному времени. Здесь, в хроновой, точность означала, что у Миры из будущего исчезала ещё одна минута — не символическая, не возвращаемая отдыхом.

Она затянула последний узел.

— Сосуд держит. Расправляем лёгкое.

Лада подала расширитель. Воздух вошёл в левую половину грудной клетки, и серое пятно на мониторе стало светлее. Ная вдохнула глубже. Её часы уже не были пустыми: синяя стрелка дошла до отметки восьми минут и продолжала двигаться.

— Теперь отсечь.

Красная рукоять ушла вниз. Венец погас, манжета на руке Миры разжалась.

Тишина показалась ударом.

— Донорский расход сорок шесть минут, — сказала Лада. — Пациент получил тридцать две.

— Потери на преобразовании выше нормы.

— Почти вдвое.

— Запиши расхождение. Образец узла — в техническую экспертизу.

Мира убрала руки от стола и только тогда заметила, что перчатки тесны в суставах. Обычно после короткой передачи появлялась слабость, иногда — металлический вкус. Сейчас ныли пальцы, будто она провела ими по зимнему камню. Перед глазами плавали светлые точки.

— Ты садишься, — сказала Лада.

— Я закрываю доступ.

— Доступ закрою я.

— Тогда закрывай.

Мира не стала спорить: хорошая заведующая обязана была позволять ординаторке быть правой. Она отошла к умывальнику, сняла перчатки и пустила воду. На тыльной стороне правой ладони проступила тонкая сеть сухих линий. Ничего необычного после передачи.

В отражающей панели над раковиной серебрилась прядь у виска.

Мира наклонилась ближе. Волос был не один. Три, может быть четыре — короткие, жёсткие, совершенно белые. Утром, заплетая волосы, она их не видела.

— Лада.

Ординаторка застыла у панели.

— Покажи мой расход по биологическому эквиваленту.

— Уже показала система: сорок шесть минут.

— Это длительность потока. Мне нужен эквивалент.

— Он вычисляется после стабилизации.

— Вычисли сейчас.

Лада перенесла данные на ручной счётчик. Ввела возраст донора, коэффициент восстановления, плотность потока. Её пальцы замедлились на последней строке.

— Счётчик неисправен.

— Другой.

Второй дал тот же результат.

На табло было написано: `21 ДЕНЬ 04 ЧАСА`.

Мира вытерла руки. Полотенце оставило на коже мелкие белые катышки.

— Передача длилась меньше часа, — прошептала Лада.

— Мы передавали не длительность. Мы передавали способность восстанавливаться. Пересчёт зависит от нагрузки на пациента.

— Но не может быть такого коэффициента.

— Может, раз он есть.

Лада резко повернулась к погасшему венцу.

— Ты постарела на три недели ради получаса для неё.

За створками хроновой кто-то ударил ладонью по стеклу. Отец Наи всё ещё ждал у медной черты. Мира видела его силуэт, красный шарф в руке и лицо, на котором страх пока не решался стать надеждой.

— Ная получила не полчаса, — сказала она. — Она получила возможность пережить операцию.

— Я не об этом.

— А я сейчас только об этом. Заканчивай протокол.

Они перевели девочку в восстановительную капсулу. Синяя стрелка шла ровно, прибавляя по одному делению с каждым циклом аппарата. Ная ещё не была спасена окончательно, но следующий час у неё появился.

Мира вышла к отцу.

— Операция завершена. Сосуд восстановлен, лёгкое расправилось. Ближайшие два часа она проведёт под наблюдением.

Мужчина открыл рот, но не смог произнести ни слова. Потом прижал красный шарф к лицу. Мира подождала. В такие минуты нельзя было торопить благодарность или горе — оба чувства принадлежали не врачу.

— Вы взяли моё время? — наконец спросил он.

— Нет.

— Тогда откуда…

— Клиника провела экстренную подачу.

Это не было ложью. Но правда оказалась сформулирована так, что в ней не осталось ни её руки в медной сетке, ни белых волос у виска. Мира вдруг услышала собственные слова со стороны — официальный ответ, гладкий и бесполезный.

— Кто заплатил? — спросил отец.

Раньше родственники редко задавали этот вопрос. Их учили, что для сложных вмешательств существует городской резерв: часы, пожертвованные здоровыми гражданами, компенсационные фонды опасных производств, невостребованные остатки закрытых договоров. Врачи подключали узел, администрация сводила баланс, пациент возвращался домой. Цена растворялась в слове «городской».

— Я выясню, — сказала Мира.

Мужчина опустил шарф.

— Но вы же заведующая.

— Поэтому и выясню.

В коридоре пробил полдень. Удар Башни Полудня прошёл через стены низкой вибрацией, и все часы отделения одновременно подняли стрелки к верхнему делению. Все, кроме служебного счётчика в руке Лады. На его экране по-прежнему стояли двадцать один день и четыре часа.

Мира вошла в кабинет, не снимая операционной куртки. На столе лежали утренние отчёты: расход перевязочных материалов, очередь на калибровку, три заявления на отпуск. Она открыла журнал городского резерва.

Напротив операции Наи уже появилась строка.

`ИСТОЧНИК: СЛУЖЕБНЫЙ КОНТУР.`

`РАСХОД: 00:46.`

`КОМПЕНСАЦИЯ ДОНОРУ: НЕ ТРЕБУЕТСЯ.`

Мира перечитала последнюю запись. Затем раскрыла подробности доступа. Поле с именем донора было пустым, хотя её браслет подтвердил передачу. Вместо подписи стоял серый знак клиники — автоматическое согласование по трудовому протоколу.

— Ты это видела раньше? — спросила Лада от двери.

Мира не заметила, как та вошла.

— Пустое поле — да. Я считала, что имя скрывают от пациента.

— А «компенсация не требуется»?

— Нет.

Она открыла предыдущую экстренную операцию. Потом ещё одну. Служебный контур. Расход в минутах. Компенсация не требуется. Врачебные имена отсутствовали.

Десять лет Мира учила молодых коллег: если цена не отражена в карте, это не означает, что цены нет. Обычно она говорила о боли, осложнениях и времени семьи. Теперь фраза обрела буквальный смысл.

— За какой срок выгрузить журнал? — спросила Лада.

Вопрос был правильным. Не «будем ли», а «за какой срок».

Мира посмотрела на белые волосы в тёмном отражении окна. Три недели невозможно было вернуть. Но можно было узнать, кто решил, что их не требуется даже записывать.